Новый человек-невидимка - Джон Диксон Карр
Затем, чувствуя себя совершенно разбитой, Марион направилась к своему коттеджу, чтобы перекусить и переодеться к похоронам Фреда Корди, которые должны были состояться в три часа. Спеша вниз по Хай-стрит, она содрогнулась при виде развалин Вдовы-пересмешницы. Это зрелище взбудоражило мысли, которые она постаралась спрятать в самые дальние уголки памяти так надежно, что привести их здесь не представляется возможным.
На ступеньках «Лорда Родни» стоял инспектор Гарлик. Сегодня он был облачен не в штатское, а в полицейскую форму и сверкающий черный плащ, хотя дождя не было. Выглядел он рассерженным.
– Простите, мисс, – обратился инспектор к Марион, которая торопливо проходила мимо, – не уделите ли мне минутку…
– Извините! – ответила она и упорхнула.
В ту пятницу, девятнадцатого сентября, под серым небом, по которому ползли редкие дымчатые облака, состоялись похороны Фреда Корди. Тех, кто пришел проводить его в последний путь, было немного, и все хранили молчание. Марион, наблюдая за тем, как развевается на осеннем ветру облачение преподобного Джеймса, с радостью подумала о том, что сквайр Уайатт пообещал приютить миссис Корди и ее дочь. Ближе к концу траурного мероприятия, как и прогнозировали синоптики, на землю стали падать редкие капли дождя.
По окончании панихиды Марион, вглядываясь в небо, поскорее отдалилась от остальных. Она торопливо пересекла церковный двор, где деревья роняли пожелтевшую листву, и вышла на Хай-стрит.
Ей очень хотелось переговорить с преподобным Джеймсом, но делать это у всех на виду она не решилась. Заглянув в табачную лавку, которая одновременно являлась и цирюльней, она перекинулась парой слов с мистером Чандлером и купила гораздо больше сигарет, чем ей требовалось. Перейдя дорогу и немного спустившись по улице, Марион зашла в аптеку, где поболтала с миссис Голдфиш – грозного вида женщиной, главной поборницей морали в Стоук-Друиде, – которая сама стояла за прилавком, поскольку мистер Голдфиш отлучился по делу.
Прошло полчаса, прежде чем Марион оказалась у дома викария. Дверь ей открыла миссис Ханивелл, экономка преподобного Джеймса, которая приветливо улыбнулась гостье.
– Я сама пройду к викарию, миссис Ханивелл, – сказала Марион. – Он в кабинете?
– Совершенно верно, мисс Тайлер.
Марион постучала в дверь.
– Джеймс! – бойко возвестила о своем приходе она. – Джеймс!
Глава девятнадцатая
А между тем преподобный Джеймс Кэдмен Хантер вот уже двадцать минут прохаживался взад-вперед по своему кабинету. Одолевавшие викария тяжкие мысли отражались на его хмуром челе.
О синяке под левым глазом напоминала лишь тонкая голубоватая полосочка, а опухоль и краснота уже прошли. Сквозь витражные окна в кабинет просачивался тусклый сентябрьский свет, выхватывая из тени мебель, унаследованную от прежних обитателей дома. Духовные лица взирали на обстановку с висевших на стенах портретов, а их мудрость хранилась в книгах, что теснились на полках. В кабинете витала атмосфера сродни той, что бывает в зале суда. Преподобный Джеймс вышагивал туда-обратно, неосознанно потрясая в воздухе одним пальцем.
– Послушай, дядя Уильям! – произнес он вслух.
Дядя Уильям, также известный как епископ Гластонторский, собирался приехать завтра во второй половине дня и милостиво согласился посетить вечером благотворительный базар. Несмотря на недоброе предчувствие, преподобный Джеймс верил, что вполне способен защитить себя. Единственное серьезное обвинение против него состояло в том, что он не послушался приказа епископа. Однако в своей правоте он не сомневался – он даже готов был подняться на импровизированную трибуну в Гайд-парке и отстаивать свою правоту перед всеми и каждым. Что касается остальных животрепещущих вопросов…
Взгляд викария упал на письменный стол, где лежал большой ежедневник с отрывными листами, исписанными его неразборчивым почерком. Он испытывал смутные опасения, поскольку так и не довел до ума многое из того, что планировал.
Положа руку на сердце, следует признать, что преподобный Джеймс из-за своей вечной спешки зачастую слушал, что ему говорили, вполуха, заверял, что все прекрасно понял, и записывал, безжалостно сокращая слова, то, что якобы расслышал. В результате ему никогда не удавалось расшифровать свои каракули и разобраться, что же ему все-таки надлежало сделать. Его, однако, согревала мысль, что Марион Тайлер обещала навести порядок в этом невообразимом хаосе…
Марион Тайлер. Вот тут-то и коренился источник его сильнейшего беспокойства.
Дело в том, что викарий влюбился в Марион, причем влюбился безнадежно. И это, как он понимал, было очень-очень скверно.
В его голове прочно сидела мысль, в которой он месяцами не признавался даже самому себе. Когда он только прибыл в Стоук-Друид, его умом завладела Джоан Бэйли. Узнав, что она негласно помолвлена с другим, викарий долгое время намеренно избегал ее. Старый пройдоха Мерривейл заметил это и не преминул прокомментировать в своей фирменной манере. Поэтому зачитывать анонимки при всем честном народе было для преподобного Джеймса сущим кошмаром. Но это был его долг, и он его исполнил.
Однако уже задолго до этого он осознал, что они с Джоан не пара.
Возвращаясь мыслями в прошлое, он и сам удивлялся этой странной влюбленности.
Но вот Марион!.. Он точно знал, что Марион – совсем другое дело. Викарий всегда испытывал к ней большую симпатию, хотя ее сдержанность и даже холодность (преподобный Джеймс искренне полагал, что ей присущи эти черты) отпугивали его. Однако с вечера воскресенья что-то в Марион – видимо, какие-то свойства ее личности – открылось ему с новой стороны, и это привело его в смятение.
Марион хотелось, чтобы викарий относился к ней лишь как к доброй подруге. И это ее желание не оставляло ему надежды, а будущее представало в черном цвете.
Как и многие ораторы, преподобный Джеймс полагал, что он всего лишь ходит взад-вперед и размышляет, беззвучно шевеля губами. На самом же деле он говорил вслух.
– Я очарован вами, – признавался он чучелу совы на комоде, – поэтому и пары слов не могу связать, а лишь заикаюсь и запинаюсь. Дорогая Марион, не проще ли, не разумнее и не правильнее ли нам пожениться?
Продолжая мерять шагами кабинет, викарий угрюмо покачал головой. Это ни в какие ворота не лезет. Не в парламенте же он выступает, в конце концов! И как можно просить руки молодой леди только потому, что это правильно? Викарий замотал головой и снова принялся описывать круги по кабинету. Сам того не сознавая, он обратился к бюсту какого-то церковного сановника на мраморном пьедестале:
– Послушай, дядя Уильям! Давай по сути дела. Что я такого натворил? Скажи мне без обиняков! Если ты полагаешь, что…
Краем уха он уловил тихий стук в дверь и свое имя.
– Да? – отозвался викарий. – Войдите!.. Марион! Входите же! Присаживайтесь!
Щеки преподобного Джеймса слегка зарделись. Внимательный наблюдатель, вероятно, уловил бы