Новый человек-невидимка - Джон Диксон Карр

Его лицо почти всегда излучало удовольствие, и он постоянно издавал смешки, отчего на лбу у него выступали капельки пота. Лишь с пациентами он говорил таким торжественно-зловещим голосом, что у тех душа уходила в пятки. Доктор Шмидт глядел на мир сквозь огромные очки в массивной золотой оправе. В данный момент на нем были плохо скроенный сюртук и брюки в полоску, которые подчеркивали его кряжистость. Довершал образ цилиндр, который доктор держал в руке (к слову сказать, цилиндры никто, кроме него, в Стоук-Друиде не носил).

Его лицо излучало удовольствие, которое он, словно прожектор, обратил на викария.

– Полагаю, мне выпала честь видеть пастора Хантера? – глубоким баритоном спросил он и с улыбкой поклонился. – Простите! Я к вам по серьезному делу, хотя в некотором смысле не такое оно и серьезное.

– А… ну да! Приятно познакомиться, доктор.

Доктор Шмидт склонил голову набок. Было очевидно, что украшавший ее реденький пушок скоро совсем опадет.

– Пастор Хантер, – сказал он, – я давно хотел выразить вам свое почтение. Ваши проповеди восхитительны. Вам следовало бы стать актером.

– Откровенно говоря, в детстве я и хотел им стать.

– Ну вот! – просиял доктор Шмидт. – А знаете, как я догадался?

– Вообще-то, нет, я…

– Вы плохо приспособленный, – заявил доктор Шмидт.

– Что, простите?

– Эмоционально нестабильный, – пояснил доктор Шмидт, делая энергичный жест, будто нажимал на велосипедный звонок. Потом он опять заколыхался от смеха.

Этот беспрестанный хохот изрядно действовал на и без того натянутые нервы присутствующих. Сэр Генри Мерривейл издал рык, который явно ни о чем хорошем не говорил. И проницательный доктор Шмидт намек уловил.

– Однако, – продолжил он, – ближе к делу. В церкви вы спрашивали о письмах, верно? – Его рука юркнула во внутренний карман и извлекла оттуда четыре конверта. – Вот те, что получил я, – объявил доктор, помахивая ими, словно веером. – Меня обвиняют в том, что я, уж простите, нацист.

Тут и преподобный Джеймс невольно издал смешок. Доктор Шмидт презрительно скривил губы.

– Я человек науки, – взмахнул он руками. – Какое я имею отношение к политике? Тьфу! Я послужу великой новой науке, и, возможно, скоро. В общем, вот так. – Он шагнул к столу с плетеной корзиной. – Что за ребячество! – добавил доктор Шмидт, качая головой. – Хотя, – призадумался он, – вероятно, мне лучше промолчать. Бросаю письма в корзину – вот!

Затем доктор резко развернулся на каблуках:

– А теперь я, с вашего позволения, откланяюсь. Но… Пастор Хантер, я желаю вам добра! И полагаю, мне следует предупредить вас.

– Предупредить меня? О чем?

– Значит, так! – передернул плечами доктор Шмидт, затем кивнул в сторону закрытой двери. – Там, на улице, собралась целая толпа каких-то черных людей. Я насчитал человек тридцать. И не думаю, что они желают вам добра. Они сюда не войдут. Они ждут, чтобы вышли вы.

– Правда?! – воскликнул викарий, и его глаза сверкнули.

Марион пришла в такое волнение, что, не совладав с нервами, чуть ли не прокричала:

– Кто это делает? Кто пишет эти письма?

– Ах, – произнес доктор Шмидт, глядя на нее проницательным взглядом поверх очков в золотой оправе. – Боюсь, иногда врачу приходится говорить все как есть. Вы согласны, пастор Хантер?

Однако преподобный Джеймс его не слушал. Он размашисто шагнул к двери.

– Простите, я ненадолго отлучусь, Марион.

Обернувшись на пороге, он одарил ее блаженной улыбкой, а в следующий момент дверь за ним захлопнулась.

Солнце, уже клонившееся к закату, было на редкость теплым для сентября. Его лучи падали на вытоптанный дерн церковного двора и старые надгробия, поблескивали на мраморе более поздних могильных плит.

Ярдах в двадцати от входа в ризницу тянулась гравийная дорога, пройдя по которой на запад вы оказывались прямо за пороховым складом. Тут преподобный Джеймс понял, почему группу, стоявшую полукругом на грунтовой дорожке, доктор Шмидт назвал толпой черных людей.

Они все были в выходных костюмах, самым светлым оттенком которых являлся темно-коричневый. Почти у всех на головах красовались котелки, хотя несколько человек были в коричневых или серых фетровых шляпах. Словно темные тени, они стояли на фоне череды тополей. И все как один смотрели на приближающегося викария. В их глазах не было ненависти, скорее искреннее непонимание и неприязнь.

Преподобный Джеймс, не вынимая рук из карманов, приблизился к собравшимся.

– Ну что, джентльмены? – спросил он в том же тоне, который использовал во время проповеди. – Как я понимаю, заходить ко мне вы отказываетесь. Поэтому я вышел к вам сам. Чем вы недовольны?

Хотя говорил он достаточно любезно, в его голосе чувствовалась неприязнь, сродни их собственной. На шаг впереди остальных стояли двое – очевидно, выразители их общих чаяний.

Одним из них был мистер Голдфиш, аптекарь. Обычно воплощенная мягкость, теперь он весь побелел от злости. Вторым был мистер Булл, мясник, мощный, но чересчур грузный; воротничок упирался в его двойной подбородок.

– Ну же! – ободрил их преподобный Джеймс.

По толпе прокатился ропот, а взгляды заметались между двумя ораторами. Мистер Голдфиш был умнее и образованнее; мистер Булл же был крупнее и крепче. Поэтому, как повелось с сотворения мира, победила сила: все глаза сосредоточились на мистере Булле.

– Значит, так, – начал мясник, приняв вызывающий вид, – послушайте меня. Во-первых, от имени всех моих товарищей и от своего собственного скажу: мы хотим справедливости. – Толпа одобрительно рыкнула, а мистер Булл продолжил своим сиплым голосом: – Возможно, что-то вы и правильно делаете, не знаю. Но есть вещи, с которыми не смирится ни один порядочный человек. Никогда! – Мистер Булл сжал кулаки и сделал шаг вперед.

– Какие же? – полюбопытствовал преподобный Джеймс.

Он мог бы уложить мясника на лопатки за один раунд. По правде сказать, гораздо больше его беспокоили двое молчаливых, крепко сбитых сомерсетских фермеров крутого нрава, которых он заметил в стоявшей перед ним толпе. Вот их-то точно стоило опасаться. Краем глаза он увидел и Фреда Корди. Тщедушный сапожник, со своими черными волосами, которые торчали, как ежовые иглы, улыбался от уха до уха. Сидя на корточках на надгробной плите, он напоминал изготовившуюся к прыжку обезьяну.

– Стоя на кафедре, вы без зазрения совести обозвали нас лицемерами! – ощерился мистер Булл.

– А вы разве таковыми не являетесь? Вы принесли письма?

– Нет, и не принесем! Да их уже и сожгли почти все, а кое-кто из наших хозяек их припрятал. Значит, лицемеры мы, говорите, мистер Праведник? А не вы ли самый большой лицемер, которого эта деревня когда-либо видела? И я говорю вам это в лицо!

Преподобный Джеймс был слегка обескуражен, но это лишь еще больше его распалило:

– Почему