Изощрённые убийства. Щель - Юсси Адлер-Ольсен
Со временем Уве смирился со своей участью. Здесь, на чердаке, он обрел покой и безопасность, и с тех пор, как Зигрид официально объявила его погибшим на фронте, минуло уже много десятилетий. Десятки лет сменяли друг друга, прекрасную женщину из дома напротив давно унесли на кладбище, а дом чуть дальше по улице сровняли с землей. Он видел, как грузовики вывозили обломки кирпичей и привозили новые материалы. До него доносился неумолчный уличный шум.
— Что происходит в городе? — изредка спрашивал он. И Зигрид рассказывала о строительстве военных казарм и о полицейском участке, который теперь перенесли прямо за их дом, после того как старую ратушу снесли.
С годами он стал подмечать, как снуют туда-сюда полицейские машины и как время от времени меняется вой их сирен. Иногда ему удавалось краем глаза разглядеть их сквозь щель, когда они проносились мимо. Автомобили вдруг стали острее и угловатее, а с годами их резкие очертания снова округлились.
Уве смотрел на крыши и поражался тому, что над этим городом все еще довлеет злой рок. Зло было настолько неискоренимым, что его надежда на свободную жизнь угасла окончательно. Иногда он спрашивал Зигрид, неужели до сих пор нет никакой возможности выбраться отсюда. И всякий раз она отвечала, что на всех выездах из города идут проверки.
— У тебя нет никаких документов. Если тебя остановят, тебе нечего будет сказать. На свободе ты не протянешь и суток.
Он видел, как седеют ее волосы и как увядают остатки женственности. Да и его кузен растерял за эти годы тот юношеский задор, что когда-то светился в его глазах. А снизу все доносились голоса смеющихся взрослых, сменяясь плачем и смехом новых детей.
— Моя маленькая девочка сама стала мамой, — как-то поделилась Зигрид, и он улыбнулся этой мысли.
— Значит, я теперь вроде как дедушка, — сказал он, но она ничего не ответила. Тот ледяной взгляд, которым она встретила его в день возвращения с фронта, так никуда и не исчез.
И вдруг оказалось, что вся жизнь уже позади. Ранним зимним днем он почувствовал резкий, ни с чем не сравнимый укол в сердце. Голова пошла кругом, а левая рука налилась свинцовой тяжестью и тянула вниз. Он судорожно хватал ртом воздух, но легким не хватало кислорода. Перед тем как потерять сознание, он успел бросить взгляд на свой самодельный календарь. Второе ноября 2009 года. «Прожить всю жизнь на чердаке и так закончить», — пронеслось у него в голове.
Придя в себя через некоторое время, он растерянно огляделся. Шатаясь, он побрел к люку, приподнял его и попытался слабым голосом позвать на помощь. Стремянка внизу стояла у стены, так что ему пришлось приложить нечеловеческое усилие: он скользнул в проем, повиснув на локтях, пока его ноги болтались в воздухе. Когда крышка люка захлопнулась над его головой, силы иссякли, и он рухнул с полутораметровой высоты. Мягкое кресло в углу смягчило падение, но давящая тяжесть в груди не проходила. «Помогите», — прошептал он. Но никто не пришел.
С трудом поднявшись, он побрел из темноты прихожей в глубину квартиры, озираясь по сторонам в крайнем изумлении. Ничто не было прежним. Другие цвета, новые обои, незнакомая мебель вдоль стен. Словно тень, он скользнул в гостиную, ожидая увидеть дряхлую Зигрид, сидящую в углу у окна. Вместо этого он застал ее и кузена на диване — они завороженно смотрели на движущиеся картинки внутри огромного черного ящика. Супруги в ужасе уставились на него, пока он обводил комнату мутным взором. Они застыли в оцепенении, когда его взгляд упал на рамку с фотографией: Зигрид в свадебном платье стояла рядом с широко улыбающимся Гербертом. Рядом висели снимки взрослеющей девочки, которая была как две капли воды похожа на его двоюродного брата. Эти невинные семейные портреты обрушились на него, словно сокрушительный удар молота, в один миг раскрыв всю правду.
Зигрид попыталась грубыми окриками прогнать его обратно на чердак, но Уве, покачиваясь, подошел к изящному секретеру и тяжело опустился на хрупкий стул. Пытаясь опереться на столешницу, он случайно смахнул что-то на пол. Он нагнулся: это был нож для писем, в котором он мгновенно узнал старый боевой клинок, привезенный отцом еще с Первой мировой войны. Уве поднял его и вгляделся в лезвие. Пожалуй, это было единственное, что уцелело от его прежней жизни. Все остальное они украли и выбросили за ненадобностью.
Тут новый приступ острой боли пронзил его грудь, и он откинулся на спинку стула.
— Я скоро умру, — тихо произнес он. Кузен успокоил Зигрид и прошептал ей что-то на ухо. Уве показалось, будто тот пообещал избавиться от его тела, когда все будет кончено. Затем Герберт поднялся на ноги и непринужденно объявил, что пойдет заваривать кофе.
Нож лежал тяжелым грузом в руке Уве. Он смотрел на шаркающего мимо старика, тщетно пытаясь осознать весь масштаб их чудовищного предательства и глубину своего несчастья. Внезапно он резко поднялся, превозмогая очередную вспышку боли в груди.
Зигрид не успела даже отшатнуться на диване, как он одним быстрым движением перерезал ей горло. Кузен, вошедший в комнату с кофе, тоже не успел ничего предпринять — смерть настигла его мгновенно. Глядя на растекающуюся по полу кровь, разбитую кофейную чашку и застывшие лица мертвецов с разинутыми ртами, Уве думал о чужой, неведомой жизни, которую эти люди привнесли в его дом. Жизни, которая расцвела на его собственном несчастье.
«Им здесь больше не место», — подумал он, просидев в своей старой гостиной долгие часы, пока ночь не пошла на убыль. Перед самым рассветом он вытащил тела на лестничную площадку и распахнул окно. В первых лучах утреннего солнца он, собрав последние силы, приподнял мертвецов одного за другим и вытолкнул наружу. Затем он расправил плечи, накинул висевшее на крючке пальто, спустился по лестнице и вышел на свежий воздух. Он хотел умереть здесь, под открытым небом. Ни квартира, ни чердак не должны были стать его склепом.
Завернув за угол, он убедился, что тела лежат друг на друге на крыше фургона, и вышел на фасадную сторону здания. Сам дом почти не изменился, но все остальное вокруг было чужим. Дороги, машины, звуки. Оглядевшись, он зацепился взглядом за военный мемориал.