Красный галстук, черный лес - Валерий Георгиевич Шарапов

— Чижов позвал. Он всегда инициатор.

— Значит, Ваня из вашего отряда, а Чижов из параллельного. Обычно дети держатся своих. Как так вышло, что Ваня слушался Чижова больше, чем вас?

Марина Петровна дернула плечом.

— Они дружили. Возраст одинаковый, интересы общие.

— Интересы, — повторил Туманский. — Какие именно? О чем они говорили, когда были вместе?

— Ну… обычные мальчишечьи темы. Футбол, марки, кино…

— Стрельбище?

Марина Петровна замялась. Всего на секунду, но Туманский это заметил.

— Может быть. Все пацаны про стрельбище говорят. И многие туда тайком ходят. Мы об этом знаем.

— И Ваня тоже бывал на стрельбище?

— Сто раз, — призналась она и усмехнулась.

— После того, как с Чижовым подружился?

Марина Петровна замерла. Поняла, куда он ведет.

— Да. Но и без Чижова он ходил бы туда. Там все дети хоть по разу, но бывали.

Туманский сделал паузу, давая ей время подумать над собственными словами.

— С Чижовым и Малыком он дружил давно?

— С начала смены. Они сразу сошлись.

— А дети в курсе, что штаб военного округа запретил посещение стрельбища?

— Конечно. Мы им объяснили! — вместо вожатой ответил Шевчук.

— Тем не менее они продолжают ходить туда тайком?

Быстрый на ответы директор на этот раз промолчал и опустил глаза. Вожатая поняла, что отвечать на вопрос придется ей.

— Дети есть дети, — расплывчато произнесла Марина Петровна. — Им всегда интересно то, что запрещено.

— Замечательная философия, — подытожил Туманский с усмешкой. — «Дети есть дети». Жаль, что, когда они исчезают, эта формула перестает работать. Если вспомните что-то конкретнее этой мудрости, сообщите нам.

Вожатая вышла. Дверь закрылась.

— А все потому, что родители неправильно воспитывают своих детей, — внезапно пафосно заявил Шевчук, словно все это время директор мысленно спорил с кем-то и вот вдруг у него проявился голос. — Им не привито понятие «нельзя». Нынешнее поколение не знает этого слова. Им можно все…

Оппонентов на столь смелое заявление не нашлось, Воронов повернулся к Туманскому и невольно перебил Шевчука:

— Я схожу на стрельбище, Максим Николаевич.

Столовая была большая, светлая, с длинными столами и скамейками. Пахло щами и хлебом. За раздачей стояла полная женщина в белом фартуке, разливала суп по тарелкам. Дети сидели рядами, ели молча, изредка перешептывались.

Туманский прошел вдоль столов, оглядывая лица. Дети смотрели на него с любопытством. Но вряд ли они знали, кто он и с какой целью сюда приехал. Может, новый воспитатель. Или чей-то папа.

Шевчук провел Максима и Валю на кухню. Там было жарко, пар валил из кастрюль, повариха месила тесто на большом столе.

— Людмила Ивановна, заведующая столовой, по совместительству — шеф-повар, — представил директор.

Женщина вытерла руки о фартук, посмотрела на гостей оценивающе.

— Про мальчишек спрашивать будете?

— Да, — сказал Туманский. — То, что они не пришли на ужин, — это обычное дело?

— Бывает. Иногда кто-то задержится, опоздает. Но чтоб трое сразу не пришли — редкость.

— Вы сообщили кому-нибудь?

Повариха помедлила.

— Нет. Подумала, вожатые сами разберутся.

Туманский посмотрел на Шевчука. Тот отвел глаза.

— Значит, до вечерней проверки никто не знал, что дети пропали?

Шевчук поправил очки.

— Ну… в общем, да. Мы подумали, что они где-то играют.

Туманский промолчал. Валя стояла у двери, смотрела на Шевчука. Он нервничал и без конца снимал очки, протирал их платком и надевал снова.

* * *

Клуб располагался ближе к воротам. Внутри едко пахло краской и клеем. В одной комнате стояли этюдники, в другой — верстак с инструментами, в третьей — столы с авиамоделями.

Туманский ходил по комнатам медленно, останавливался у верстака, поднимал стружку с пола, трогал незаконченную модель самолета, крутил ее в руках, ставил обратно не на то место. Смотрел, кто из руководителей поправит. Никто не поправил. Подходил к окну, вглядывался в лес за территорией, потом резко оборачивался и задавал вопрос — не тому, кто говорил, а тому, кто молчал. Валя стояла у двери, наблюдала за его работой. Он двигался по помещению, будто собирал невидимые нити, связывающие предметы с людьми, людей с событиями. Иногда замирал посреди фразы собеседника, поднимал руку — подождите — и шел к столу, где лежали детские рисунки, перебирал их, находил нужный, показывал руководителю кружка: а это чья работа? И когда тот называл фамилию, Туманский качал головой, будто что-то не сходилось, хотя не объяснял, что именно. Все руководители кружков отвечали одинаково: конфликтов не было, мальчики были дружелюбные, ничего подозрительного не замечали.

— Конфликтов не было, — заверил руководитель авиамодельного кружка, пожилой мужчина в очках. — Чижов был активный, Малык тихий. Но оба старательные.

— О чем они обычно говорили?

— Да ни о чем. Работали над моделями. Молчали в основном.

— О стрельбище не говорили?

Мужчина помедлил.

— Говорили. Чижов как-то спросил, правда ли, что там можно найти немецкие автоматы. Я сказал, что это сказки.

— Он вам поверил?

— Не знаю. Мальчишки любят сказки.

На крыльце клуба Валя сказала Максиму:

— Все говорят одно и то же, словно заученный текст сценария: конфликтов не было. Мальчики хорошие. Ничего подозрительного.

— А что они могут еще сказать, если допустить, что это правда? — неожиданно встал на защиту руководителей Туманский.

— Но вы заметили? — Валя сделала шаг назад, отмахиваясь от сигаретного дыма.

— Что?

— Никифор все время стоит в стороне, молчит, но все на него поглядывают. Будто хотят убедиться, что отвечают на ваши вопросы правильно… И вот сейчас… Обратите внимание…

Туманский обернулся. Никифор стоял у административного корпуса, разговаривал с вожатой старшего отряда «Соколов» Мариной Петровной. Та что-то эмоционально говорила ему, он слушал, глядя ей в глаза сквозь линзы своих круглых очков.

— Он дирижирует, — пояснил Туманский тихо и затушил сигарету о каблук ботинка. — Он управляет тем, что они говорят.

После обеда к ним присоединился участковый Тодеренчук. Капитану было лет пятьдесят, его грузная фигура и красное отечное лицо убедительно говорили о полной служебной бесперспективности. Милиционер был в форме, фуражка набекрень, на провисшем ремне болталась кобура с пистолетом.

— Серега, — представился он, протягивая руку Туманскому. — Я тут с первого дня. Все обыскал. Ничего.

Рукопожатие крепкое, долгое, демонстрирующее немалую физическую силу. Туманский не без труда высвободил руку, но сделал это с усмешкой, будто игра ему понравилась.

— Слышал о тебе уже. Говорят, ты тут хозяин.

Тодеренчук расправил плечи, принял комплимент как должное.

— Ну, хозяин — громко сказано. Порядок держу, это да.

Туманский достал сигареты, предложил. Тодеренчук взял, прикурил от его спички. Туманский закурил сам, затянулся, выдохнул дым.

— Порядок — это хорошо. Значит, и