Последняя песнь бабочки - Иван Иванович Любенко

— Логично.

— Из этого следует, что убийца богат. Не каждый готов выложить половину месячного жалованья горничной всего за одну пару этого предмета женского туалета.

— А ведь мог бы использовать грубые шерстяные или толстые хлопчатобумажные, — подхватил сыщик. — На худой конец — фильдекосовые. А эти шёлковые — тонкие. Если их не скрутить наподобие верёвки — порвутся. Они по карману только аристократкам да столичным кокоткам.

— Вот потому он и душил лигатурой.

— Это ведь хирургическая нить? Выходит, злодей — врач?

— Не исключено. Как-то за обедом один знакомый хирург просветил меня на этот счёт. В их ремесле используют два вида материалов. Есть кетгут — его делают из очищенных кишок животных, и со временем он рассасывается в теле. А есть кручёный шёлк. Мой приятель уверял, что тот обладает невероятной прочностью, порвать его руками практически невозможно. Он, как и кетгут, продаётся в аптеках в закрытых флаконах с раствором сулемы или карболки, чтобы исключить попадание инфекции.

— Но почему именно шёлк, а не верёвка или струна?

— Металлическая струна коварна: она пружинит, норовит свернуться кольцами. К ней нужны рукоятки, иначе сталь изрежет ладони самому душегубу. А мягкая нить послушна.

— Вы правы: просто так проволоку в карман не спрячешь, будет топорщиться, — кивнул полицейский. — А моток шёлка вообще места не занимает.

— Только вот в галантерейной лавке его не купишь. За ним надобно идти в аптеку, интересоваться весьма специфическим товаром. — Ардашев сделал паузу. — О чём это говорит?

— И о чём же? — недоуменно захлопал глазами Бертран.

— О том, что преступление не было вспышкой ярости. Душитель хладнокровно готовился к убийству и заранее приобрёл орудие казни.

— Вне всякого сомнения, — согласился сыщик.

— А позволите взглянуть на главную улику?

Инспектор выдвинул ящик стола, достал плотный бумажный конверт и, извлекая из него чулок цвета слоновой кости, воскликнул удивлённо:

— Боже правый! Вы выбрали ту же марку и цвет, что были на шее жертвы!

— Преступник — педант. Он боялся, что чулок порвётся, поэтому использовал жёсткую удавку. А шёлковую петлю завязал на уже мёртвой женщине. Полагаю, сам процесс доставлял ему извращённое удовольствие.

Лицо Бертрана помрачнело.

— Думаете, маниак?[13] Эдакий французский Джек-потрошитель?

— Скорее, французский Душитель.

— Значит, возможны новые жертвы? — с тревогой в голосе вымолвил полицейский.

— Этого нельзя исключать, — серьёзно ответил Клим. — Кстати, инспектор, я остановился в том же отеле «Сюисс», где жила баронесса, и, пообщавшись с постояльцами, выяснил любопытную деталь. Паулина фон Штайнер была на балу у светлейшей княгини Юрьевской, где на неё произвёл впечатление некий пианист — статный, с напомаженными усами, закрученными кверху. Позже дочь профессора Ленца видела, как баронесса выходила из отеля с человеком, очень похожим на того тапёра.

Бертран вздохнул и покачал головой:

— Поздравляю. Вы снова обставили Сюрте. Мы знали, что она с кем-то встречалась перед своей гибелью. Но кто конкретно это был, пока не установили. Теперь круг поиска сужается. Правда, в Ницце полно тапёров, но мадам Юрьевская или её управляющая наверняка знает фамилию того музыканта.

— Рад был оказаться полезным.

Бертран черкнул что-то в блокноте, вырвал листок и протянул его Климу:

— Это мой прямой номер. Узнаете что-то ещё — телефонируйте немедленно.

— Благодарю, — кивнул Ардашев.

В этот момент в дверь постучали.

— Да! — рявкнул Бертран.

На пороге появился помощник и протянул бумагу:

— Прислали исследование из химической лаборатории.

— Хорошо, можете идти, — отмахнулся сыщик.

Помощник скрылся, а глаза полицейского побежали по строчкам. По мере чтения он начинал нервно покашливать, шмыгать носом и жевать губы. Лицо инспектора заметно побледнело.

— Что там? — поинтересовался Ардашев.

— Господи… — проронил Бертран, тяжело опускаясь на стул. — Выходит, вчера вы спасли мне жизнь. Конфеты баронессы фон Штайнер напичканы таким количеством яда, что способны завалить слона. Вот, послушайте: «Химическое исследование доставленных вещественных доказательств выявило в шоколадных изделиях присутствие гибельного растительного алкалоида. Присущая сему яду чрезвычайная горечь оказалась весьма искусно сокрыта обильным количеством пралине и крепким коньячным спиртом. При действии на полученную вытяжку чистой серной кислотой и кристалликом двухромовокислого калия немедленно проявилось характерное и стойкое сине-фиолетовое окрашивание, что служит неопровержимым доказательством присутствия стрихнина (Strychninum). Количество извлечённого яда в одной лишь конфете превышает пятнадцать сантиграммов. Означенная доза безусловно смертельна для взрослого человека и неминуемо влечёт за собою мучительную кончину от удушья и жесточайших судорог в продолжение получаса».

Инспектор дрожащей рукой вытер испарину со лба и посмотрел на русского дипломата полным искренней благодарности взглядом. Немного придя в себя, он решительно сжал кулаки.

— Мы допросим весь персонал отеля, перевернём всё вверх дном, но сделаем всё возможное, дабы выяснить, кто и каким образом передал эти конфеты баронессе! — твёрдо заявил сыщик. — Судя по всему, месье Ардашев, ваша логика безупречна: тот, кому не удалось отравить несчастную днём, вечером хладнокровно задушил её в сквере. Даю слово чести, я не стану скрывать от вас результаты наших поисков. Вы заслужили полное доверие Сюрте.

— Благодарю, инспектор. И я непременно позвоню, если узнаю нечто важное, — пообещал Ардашев, поднимаясь и забирая недавно приобретённую трость из акации, латунная ручка в виде орлиной головы привлекла внимание Клима ещё на витрине модного петербургского магазина, продававшего дорожные аксессуары для мужчин.

Они обменялись крепким рукопожатием. Покидая комиссариат и вдыхая свежий воздух свободы, Клим чувствовал не облегчение, а тяжёлое предчувствие: игра со смертью только начиналась. «По всему выходило: баронессу собирались отравить ещё до того, как задушили. Так начинить конфеты мог только специалист-химик. И, скорее всего, это работа Эвиденцбюро», — мысленно заключил дипломат.

Ардашев нанял фиакр и велел ехать к Русской библиотеке. Кучер понимающе кивнул, и экипаж тронулся. Он свернул на улицу Лоншан, где в тенистом саду скрывался двухэтажный особняк, напоминавший скромную итальянскую виллу с облупившейся охрой на стенах. Над резной дверью висела вывеска с золочёными буквами: «Библиотека и читальня». Это место служило центром притяжения для всей отечественной колонии, осевшей на Лазурном Берегу, но сейчас здесь было тихо. Смотрителем оказался словоохотливый старик, судя по выправке — из бывших военных, а по манере речи — из заядлых библиофилов. Его седые бакенбарды топорщились в стороны, а пенсне то и дело сползало на кончик носа. Во время появления дипломата он с увлечением листал объёмистый том с красочными иллюстрациями.

— Добрый день, — поздоровался Клим. — Клим Пантелеевич Ардашев.

— Моё почтение, сударь! Аполлон Григорьевич Дейер, — живо откликнулся собеседник, не отрываясь от страницы, на которой красовалась огромная ночная бабочка