Собор темных тайн - Клио Кертику

Новое творение нового мира.

Слишком грандиозный для людей того времени.

Возможно, мозг не в силах был осмыслить такие конструкции и люди просто слепо преклонялись перед их невероятным величием. Во всяком случае, лично я едва ли осознавал все то, что было заложено в этих стенах. Поначалу я полюбил его просто потому, что его все любили.

Но по сути, диапазона моего понимания хватало лишь до ближайшего завершения вимперга.

* * *

– Руанский собор несколько раз подвергался разрушению из-за людей, – мрачно продекламировал Лиам.

– Трижды, кажется, – я постарался откопать что-то умное в своем мозгу.

– Именно трижды, – подтвердил Лиам и так резко захлопнул свою записную книжку, что я невольно дернулся.

Я нашел его на большой перемене устроившимся в кабинете Жана Борреля. И хотя пара с ним у нас сегодня не намечалась, я нисколько не удивился, потому что именно этот класс имел обыкновение быть местом обитания Лиама – по причине того, что сюда мало кто наведывался и можно было скоротать минутки между лекциями.

Как жалко, что он не курит, вдруг почему-то подумалось мне. Если бы Лиам курил, в нем бы автоматически появлялся очевидный для меня изъян.

Пока я предавался сомнительным размышлениям, Лиам успел выудить из своей кожаной новенькой сумки-дипломата нечто, напоминающее альбом для рисования. Он методично раскрыл его на нужной странице и протянул мне.

Альбом, казалось, имел какую-то историческую ценность из-за его крафтовой, интересного коричневого оттенка бумаги. Доныне я такой не видел. Она была очень дорогой, насколько я слышал, и пользовалась популярностью разве что только у студентов художественной направленности.

Впрочем, содержание альбома было более чарующим, чем сама бумага.

Открытая страница представляла собой скопище невероятно живых чернильных линий, рисунков, которые растекались по всей ее поверхности и устремлялись к центру, собираясь в одно целостное изображение скульптуры Богоматери. Узнал я ее по ребенку, который устроился на женских руках.

Возможно, из-за того, что я не был наделен художественными способностями от природы, а лишь поднатаскал их для архитектурного – возможно, именно поэтому меня так поразили эти рисунки. Как по мне, это было изображено очень живо, очень чувственно. Я не знал, что Лиам умеет так рисовать. Тем более бы не подумал, что все эти линии, которые представляли собой этакий эмоциональный шторм, могут сложиться в нечто прекрасное. Штрихи на локте младенца превращались в жирное пятно, а когда поднимались выше, к кисти – то практически растворялись в бумаге и становились совершенно невидимым. На лице матери читалась тихая нежность и спокойствие, а ее глаза…

– Это ты нарисовал?

– Руанская Богоматерь, – ответил Лиам спокойно. – Эта скульптура находится где-то на фасаде Руанского собора. – Он указал пальцем на линии вокруг фигуры. – Я так и не понял, где именно она установлена, у меня есть всего одна фотография.

– Почему это так важно? – мой взгляд наконец-то отлепился от рисунка в альбоме, хотя так и тянуло перевернуть лист и посмотреть, какие еще линии скрывают эти страницы.

Лиам тяжело посмотрел на меня.

– Потому что это собор Руанской Богоматери.

Мой мозг не хотел думать, он был весь там, среди чернильных текучих волн.

– Я хочу знать, где именно установлена эта скульптура, – поставил точку Лиам.

Время продолжило свой бег, за окном резко поднялся ветер, и я заметил из-за плеча Лиама, как осенние ветки лип одиноко покачиваются, будто машут мне, привлекая внимание.

– Можно я посмотрю другие рисунки?

Он качнул ладонью в разрешающем жесте, и я аккуратно, почти с трепетом перевернул листок. На следующем развороте были изображения вимпергов, и я логично предположил, что они принадлежали Руанскому собору. Осмысленная линия продолжала свое путешествие, превращаясь то в строгие ровные формы, то в затейливые завитки, то в геометрические соотношения.

Я перевернул лист. Изображения готических окон, витражей, скульптур заполняли страницы. Линия как будто отделилась от сознания и по велению Лиама пыталась найти то, что он искал. Где-то нервная, моментами прямая, иногда жирная, иногда совсем тонкая, она, огибая очередной барельеф, словно устремлялась в небо над Руанским собором.

– Почему ты думаешь, что скульптур Богоматери не может быть много, по несколько на каждом фасаде, например? Тем более что это собор Богоматери, – спросил я, чтобы не разглядывать рисунки в молчании.

– Потому что, насколько я знаю, на соборе Парижской Богоматери ее скульптур нет. Да и тогда об этом были бы тексты, упоминания, как о скульптурах святого Иоанна, допустим. – Лиам оперся на локоть и задумчиво уставился в окно. – Не верю, я должен все увидеть своими глазами.

– Ты бывал в Руане раньше?

На очередном развороте передо мной предстала скульптура Иоанна. Я стал внимательно разглядывать живые складки его одеяния.

– Бывал, – отстраненно ответил Лиам.

Альбом резко закончился, и я завороженно уставился на крафтовую обложку. Это не было похоже на стандартный графический конспект. Лиам не изучал общие закономерности, он как будто настойчиво врывался в личную историю собора, в корни каждого элемента своим пером, своими чернилами, а потом оставлял в одиночестве, забрав с собой всю его символику.

– Проделана такая огромная работа, – заметил я наконец, чтобы выразить хоть как-то свое почтение.

Лиам хмыкнул.

– Я ничего не могу узнать.

– Что? – переспросил я.

– Мы никогда не построим ничего подобного, – резко высказался Лиам.

– Это точно, – подтвердил я его слова.

Лиам удивленно уставился на меня.

– И тебя это не удручает?

– А что мы можем поделать? Конечно, нам далеко до гениев тех времен.

– Это ритм жизни во всем виноват, я не успеваю ничего. Посмотри, до чего нас довела эта система! В попытках ухватиться за все сразу мы едва ли копаем чуть глубже в одной из отраслей, которая нам наиболее симпатична. Как только я начинаю понимать, что еще чуть-чуть, и я увижу вдалеке проблеск истины, как жизнь напоминает о себе, о своем бешеном ритме, и мне приходится все бросать и хвататься за другое дело.

Было видно, что Лиам волнуется. Я еще ни разу не видел его в таком состоянии. И это при том, что вещал он все тем же холодным тоном. Но было заметно, что эта тема трогает глубокие струны его души. В его глазах читалась такая увлеченность. Да что уж глаза – я буквально пять минут назад стал свидетелем того, как даже его рисунки словно ожили и, вторя его чувствам, страстно возжелали узнать больше. Он