Дым над Берлином - Ориана Рамунно

Йоиль вырвал руку. Он ненавидел этот номер, который ему накололи, отдав Менгеле вместе с другими детьми. И все же теперь только этот номер и связывал его с родителями и братом, напоминал ему, что его семья до сих пор в лагере.

– Да ты весь потный. – Эдмунд провел пальцем под воротом его пижамы. – Сейчас организую тебе горячую ванну, и ты успокоишься.

Он хотел помочь ему снять пижаму, и Йоиль невольно отшатнулся. От одной мысли оказаться голышом перед кем-то его пробирала дрожь. Зубы начали выбивать чечетку, Йоиль никак не мог с этим справиться.

– Прости. – Эдмунд сложил ладони на коленях и опять вздохнул. – Я не хотел.

– Сам не знаю, почему мне это так неприятно…

– Зато я знаю. – Эдмунд улыбнулся. – Ничего, когда-нибудь и ты поймешь.

Он отвел Йоиля в ванную и пошел греть воду, а когда все было готово, вышел, оставив мальчика одного.

Йоиль разделся. По коже побежали мурашки. Пол был невыносимо холодным. Забравшись в ванну, Йоиль свернулся калачиком в теплой воде, подтянув коленки к груди. В душевой Аушвица его видела голым куча народу. В ту ночь он разделся вместе с остальными заключенными и вошел в комнату, отделанную белым кафелем. Голые люди тесно прижимались друг к другу, и ему совсем не было стыдно. Теперь же мысль о том, что Эдмунд или Гуго увидят его нагишом, приводила в ужас.

– Закончил? – раздался из-за двери голос Эдмунда.

Йоиль вылез из ванны, вытерся и оделся. Подошел к запотевшему зеркалу, протер рукой. Оттуда смотрели глаза, в свое время привлекшие внимание «дяди» Менгеле: зеленые, с карим пятнышком на левой радужке. Гетерохромия – так тот сказал.

Йоиль причесался так же, как причесывался Гуго. Даже подушился его одеколоном, стоящим на полочке. Зачем вообще мыться и душиться, если все равно безвылазно торчишь дома? Наконец покинул ванную.

Эдмунд ждал за дверью, скрестив руки на груди:

– Ну чего нос повесил?

– Ничего.

– Хорошо. Посмотрим, что можно сделать. – Эдмунд глянул в зеркало, пригладил седые волосы, после чего протер очки, поправил подтяжки с галстуком и надел пиджак. – Пойдем-ка прогуляемся.

– На улицу?!

– Разумеется.

– А Гуго?

– Мы ничего ему не скажем. Это будет наш секрет.

– А если он узнает?

– Подумаешь! Отец я ему или кто?

– Мой сын в порядке, спасибо. – Гуго крепко сжал набалдашник трости.

Он опирался на трость всем телом, словно надеялся, что так его слова обретут больший вес для Небе, который, в свою очередь, черпал силы в форме СС.

– Герр группенфюрер… Я должен увидеть трупы. Поверьте, мертвые куда разговорчивее живых. Вы вызвали меня, чтобы я раскрыл это дело, так позвольте мне поработать.

Крохотные голубые глазки сверлили его из-под кустистых темных бровей. Затем Небе прищелкнул языком, и на обветренном лице появилась улыбка. Он поддавался.

– Значит так, Фишер. – Небе ткнул Гуго пальцем в грудь. – Одним глазком, и все. Сюда несутся газетчики, мне не нужны неподобающие фото.

– По-моему, пресса уже не проблема со времен поджога Рейхстага…

– Ты слишком распускаешь язык. Сам за собой не замечаешь?

Небе кивком остановил санитаров с каталками. Келлер резким движением откинул одну простыню и отошел в сторону. Гуго приблизился и знаком велел Лукасу следовать за ним.

– Трупов не боитесь? – спросил он у парня.

– Да нет, герр Фишер. Насмотрелся на фронте.

Гуго указал ему на голову Вайдта. Пуля вошла в левый висок. От черепа мало что осталось, невозможно было даже разобрать черты лица: сплошь осколки кости и ошметки мозга. Кровь, пошедшая горлом, залила сорочку, и от нее неприятно воняло железом.

– Что можете о них рассказать? – спросил Гуго у Небе.

– Бенедикт работал офтальмологом в «Шарите», настоящий талант. Однако истинной звездой была она. – Группенфюрер кивнул на соседнюю каталку. – Его жена Марлен.

Гуго приподнял простыню. Если бы не кровь, маравшая тонкую шею и грудь, просвечивающую сквозь ночную сорочку, казалось бы, что фрау Вайдт спит. Она была убита выстрелом в сердце.

– Есть другие следы насилия?

– Ушибленно-рваная рана на затылке, – ответил Келлер, промакивая льняным платком потный двойной подбородок. – Кто-то ударил ее сзади. Похоже, она не защищалась, но с уверенностью об этом можно будет говорить лишь после вскрытия, сами знаете.

– Почему вы назвали ее звездой? – Гуго перевел взгляд на Небе.

– Марлен была антропологом. Работала с Робертом Риттером в Центре расовой гигиены. Партия высоко оценила ее труды по изучению цыган. Короче говоря, оба важные шишки. И я не желаю, чтобы гестапо совало сюда нос. Хочу, чтобы ты действовал быстро, аккуратно и без лишнего шума.

– Хорошо. – Гуго потер лоб.

Если Небе опасается гестапо, значит что-то нечисто.

– Герр группенфюрер, у вас имеются соображения. Что могло произойти?

– Судя по всему, убийство и самоубийство из ревности в состоянии аффекта. Бенедикт Вайдт ударил жену по затылку мраморной статуэткой, которую мы нашли в доме. Потом застрелил из личного, официально зарегистрированного оружия. После чего выстрелил себе в висок. Сам видишь, во что превратилась его голова.

Гуго слушал внимательно, однако губы искривились в непрошенной усмешке. Неуважение было тут ни при чем, всему виной первитин. Возникло четкое ощущение, что Небе дает ему только ту информацию, которую пожелал дать. Но кто, собственно, Гуго такой, чтобы возражать или искать какую-то там истину, когда под ногами путается гестапо? Он подумал о Йоиле. Стремление держаться подальше от любой скользкой и опасной ситуации пересиливало инстинкт ищейки.

– Значит, дело раскрыто, герр Небе, – заметил Гуго. – Зачем же вам я?

– Найди мне мотив. Найди любовника Марлен.

– Полагаете, у нее был любовник?

– Любовники есть всегда. Скажем так… слухи разлетаются быстро.

– Понятно. Покажете, где были обнаружены тела?

Небе, едва удерживаясь, чтобы не печатать шаг, направился в дом, Гуго и Лукас за ним.

В широкие окна виллы лился утренний свет. Словно ключевая вода, он струился по стенам пастельных тонов и лакированному паркету. Повсюду мраморные статуи и бюсты, картины и кашпо с цветами. Обстановка скорее под стать модному художнику, чем светилу офтальмологии. Лишь одна картина показывала истинную страсть герра Вайдта: с нее пристально смотрел написанный маслом огромный черный глаз.

На стене висело зеркало в золоченой раме. Солнечные лучи, отражаясь в нем, заливали всю комнату. Гостиная совершенно не походила на место преступления. В голове у Гуго нарисовалась картинка: чета Вайдт завтракает за круглым столом у окна во двор, один из детей играет на рояле. Интересно, как они докатились до преступления?