Провалы - Ольга Птицева
Она подняла на Соню глаза — усталые, покрасневшие.
— А потом пришла ты. С этими чертовыми пазлами. И она снова начала кричать.
— Кто? — Соня почувствовала, как вдоль позвоночника потекла холодная капля. — Ольга?
Ника кивнула.
— Я взяла коробку в руки и сразу услышала. Крик. Такой громкий, что я думала, барабанные перепонки лопнут. Злой крик. Полный ненависти. Я не разобрала слов, только чувство. Ярость. Боль. Так кричат, когда теряют что-то важное…
Соня сглотнула. Во рту пересохло. Она потянулась и допила воду из стакана Егора.
— Почему ты написала, что Ольга меня ненавидела?
— Она сама так говорила. — Ника пожала плечами. — Не лично мне, конечно, я ее вообще не знала. Видела пару раз в подъезде, и все. Но когда она жила… когда она еще была… — Ника запнулась. — Короче, последние месяцы от нее всегда шел такой… шум. Громкий. Неприятный. Как будто она вся состояла из скрежета и гула. И шепот. Ольга постоянно на кого-то ругалась, бормотала всякое… злое. Имена, адреса — я не вслушивалась. Но твое имя, — она без жалости посмотрела Соне прямо в глаза, — я точно помню. Да, она точно говорила про тебя всякие гадости.
Соне даже обидно не было — просто стало очень горячо в груди. Она уткнулась в меню: гранд-капучино с миндальной пастой и марципановой посыпкой — 850 рублей. Ничего себе цены у прямого рейса в диабет второго типа.
— А сейчас? — спросил Егор. — Сейчас ты ее слышишь?
Ника кивнула на окно, в сторону дома:
— Иногда доносится. То тихо, то громче. Как радио. Иногда ловит сигнал, иногда теряет. Пару дней назад я слышала ее голос. А вчера было тихо.
Соня откинулась на спинку стула. Голова шла кругом.
— Ника, — позвал Егор. — А что, если мы попробуем разобраться? Втроем. У каждого из нас что-то странное происходит. Может, если мы объединимся, то поймем, что случилось с Ольгой. И с моим отцом. И тебе станет легче.
Ника посмотрела на него недоверчиво:
— Легче? Ты думаешь, если мы найдем ваших потеряшек, мне перестанет казаться, что весь мир на меня орет?
— Не знаю, — честно ответил Егор. — Но стоит попробовать. Хуже уже не будет.
Ника помолчала. Потом сунула в рюкзак бейсболку, достала наушники — большие, с шумоподавлением — и положила их на стол.
— Хуже? Полгода назад я микшировала звук для гигантского фестиваля. Меня знали все электронщики в городе. У меня была классная квартира, кот, парень. Нормальная, блядь, жизнь.
Она замолчала, сжимая и разжимая кулаки.
— Сейчас я сортирую чужое барахло за тридцать пять тысяч в месяц. Парень съехал — сказал, что не выдерживает моих психов. Кота пришлось отвезти родителям, потому что его мяуканье буквально режет мозг. Мне газ скоро отрубят за неуплату. И я каждый гребаный день просыпаюсь с надеждой, что голоса исчезли. А они не исчезают. Только громче становятся. Так что да. Если есть хоть микроскопический шанс, что ваша… — она поискала слово, — экспедиция поможет мне просто побыть в тишине, я пойду. Потому что так жить нельзя. Понятно?
Соня кивнула, сглотнув комок в горле.
— Но если я зайду к твоей сестре, — Ника посмотрела ей в глаза, — для меня там может стать очень громко. И не факт, что Ольга обрадуется. Ты готова?
Соня кивнула:
— Понимаю. Но я должна разобраться, что за хрень со всеми нами происходит. Помоги мне, пожалуйста.
Ника закрыла глаза. Вздохнула. Ответила, еще крепче зажмурившись:
— Ладно. Только быстро. Зайдем, я послушаю, что она там верещит, и сразу свалю. Идет?
— Идет, — кивнула Соня.
Они встали из-за стола. Соня мазнула телефоном по терминалу — благо стикер работал отдельно от телефона. Рассеянно подумала, что финансовой подушки хватит недели на три максимум, а дальше она, вероятно, пойдет устраиваться во «Второй шанс», если Ника не скинет ее с лестницы, конечно.
Пока Соня возилась с оплатой кофе, Егор выпустил Нику из кофейни, и та сразу натянула наушники на голову. Так они и пошли — Ника впереди, Егор с Соней за ней. Солнце било в глаза. Воздух был густой, липкий, пропитанный душным августовским жаром. Соня чувствовала, как с каждым шагом внутри нарастает тревога.
Сейчас они зайдут в квартиру Ольги. Что будет делать Ника? Ощупает стену спальни, прислонится к ней правым ухом? Или левым? Раздастся ли тревожная музыка? Или полный ненависти голос Ольги прорычит: «Соня, чтоб ты сдохла,
!» — стоит им только переступить порог?Подъезд встретил их приятной прохладцей. Соня полезла в сумку за ключами. Руки дрожали. Ника замерла у стены, сжимая в напряженных пальцах наушники. Егор тоже заметно побледнел.
— Готовы? — спросила Соня, вставляя ключ в замок.
Ника медленно сняла наушники. Кивнула:
— Готова.
Соня повернула ключ. Дверь открылась. Стоило переступить порог, как на плечи навалилась многослойная тяжесть — не тревога, не страх, а что-то застарелое, как краска на стенах в подъезде: ковырнешь — отойдет пластом, а под ним еще пять таких же. Подавленность. Густое, спекшееся отвращение к чему-то, что Соня не могла распознать. Но укусы раздражения зудели и зудели в ней без перерыва.
Квартира после маминой уборки выглядела странно. Вечером Соня и не разглядела, что полки вытерты, подушки взбиты, фикусы политы — но все это аккуратное и чистое было словно обернуто в невидимую пленку, от которой у Сони немели кончики пальцев. Ника замерла в прихожей, прикрыв глаза. Наушники она так и держала в опущенной руке, как сапер держит миноискатель, чуть на расстоянии от тела, осторожно, но крепко. Егор скользнул мимо нее в комнату, достал телефон и начал медленно вести камерой