Провалы - Ольга Птицева

— Виктор, — сказал мужчина, не сводя с нее внимательного взгляда.

Глаза у него были серые, почти прозрачные, а ресницы длинные и прямые. Захотелось раздобыть тушь и накрасить их, зачем простаивать такой красоте?

— Простите? — переспросила Соня, смутившись собственных мыслей.

— Меня зовут Виктор. — Голос потеплел, но улыбки не появилось. — Раз мы начали про детство говорить, стоит хотя бы познакомиться.

— Да, конечно. — Вот же ты

Виктор докурил, затушил сигарету о край плиты, огляделся в поисках урны, не нашел и положил окурок в карман рубашки. Все — медленно и основательно. От такой неторопливости у Сони аж ладони зачесались.

— Если быть точным, дом не снесли, — наконец сказал Виктор. — Он обрушился. А техникой разобрали то, что осталось.

Соня молчала. Ждала.

— По несущим стенам пошли трещины. Не по швам между панелями — это нормальная история, швы деградируют, герметик сохнет, каждую зиму вода замерзает и расширяется. Тут трещины пошли по самим панелям.

Если бы сводку новостей по телику начитывали таким отстраненным тоном, ведущего быстро бы отправили на покой. Но Соня знала этот прием: когда Максим звонил своей маме, истеричной и въедливой, он таким же ровным голосом пересказывал ей события недели, не поддаваясь раздражению, что тонким ушным писком пронизывало пространство вокруг него. Вот и Виктор тоже прятался за деланым спокойствием, но от чего именно, Соня никак не могла уловить.

— В трех квартирах обвалился потолок, — продолжил он. — Фрагмент плиты перекрытия просел и упал. Днем, слава богу. Большинство жителей на работе, обошлось без трагедии.

Соня подалась вперед:

— Кто-то пострадал?

— Нина Андреевна из пятьдесят второй. Ушибы, сотрясение. Плита упала на кухонный стол, стол принял на себя основной удар. Если бы она стояла на полметра правее — у раковины, — разговор был бы другой.

Виктор помолчал. Соня ощутила, как тяжесть в нем покачнулась, так медленно начинает движение маятник, который давно остановился, но его вдруг тронули пальцем.

— Еще кот пропал, — добавил Виктор. — У Нины Андреевны как раз. Хороший такой, курчавый и ушастый. Вот его не нашли — ни в квартире, ни в подъезде, ни во дворе. Испугался, наверное, может, под машину попал, не знаю.

Соня подтянула к себе ноги, устроилась на плите поудобнее. Бетон был горячим от солнца. Пачка ментоловых сигарет снова оказалась в руке, и Соня машинально крутила ее между пальцами — палец, ребро, палец, ребро.

— Вы там жили? — спросила Соня, не выдержав молчания.

— Да. Провел здесь все детство, вернулся во время ковида. Третий этаж, двенадцатая квартира. — Виктор поднял один из чертежей, повернул к ней. — Вот здесь. Два тополя под окном, каждый июнь столько пуха, что не продохнуть… Пришлось переехать в съемную, буквально на соседней улице, полжизни прожил в этом районе, никак не выберусь из него.

Соня посмотрела на чертеж. Квартира как квартира: прямоугольник коридора, прямоугольник кухни, два прямоугольника комнат. Балкон — узкий выступ на фасаде. Но Виктор погладил эти прямоугольники большим пальцем, и у Сони защипало в носу.

— Мой отец проектировал дома этой серии, — продолжил Виктор. — Давно еще, в восьмидесятые.

Он сложил чертеж, убрал в папку.

— Я двадцать пять лет работаю в городском экспертном центре. Обследую жилые здания. Моя работа — обнаруживать деформации до того, как они станут критичными. Трещины, просадки фундаментов. Я нахожу их в чужих домах каждый день.

Виктор замолчал. Соня знала, что он скажет дальше. Она чувствовала это все время, с первой затяжки, с первого взгляда на пустырь. Но Виктору нужно было произнести это вслух.

— А в своем доме — не заметил.

Соню толкнуло в грудь — не сильно, просто ладонью нажали на ребра. Она перестала крутить пачку. Стиснула ее и почувствовала, как целлофан промялся под пальцами. Странно, но рядом с Виктором было не тяжело. Его собственная тяжесть не расползалась на окружающих. Она лежала на нем компактно. И нес он ее аккуратно. От этого рядом с ним можно было сидеть и молчать, и молчание это не требовало особого заполнения.

— Знаете, что меня не отпускает, — сказал Виктор, продолжая рассматривать единственный сохранившийся кусок стены на пустыре. — Трещины шли не так, как должны. При просадке фундамента они идут снизу вверх. При перегрузке перекрытий — параллельно фундаменту.

Он повернулся к Соне.

— А здесь трещины шли отовсюду. Одновременно. По всем стенам, на всех этажах, без привязки к нагрузкам. Ерунда какая-то.

Соня вдохнула — и не смогла выдохнуть. Что-то плоское и тяжелое придавило грудную клетку, сжало ребра, заблокировало воздух внутри легких. Соня попыталась вытолкнуть его из себя, но горло не пропускало. Перед глазами высилось небо, без единого облака, выгоревшее от жары, и оно опускалось. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Оно было белое, гладкое, оштукатуренное, и по нему бежала тонкая трещина от угла к середине.

Потолок — поняла Соня. Это потолок.

Сердце дернулось, пропустило удар, ударило снова, уже больнее. Соня вцепилась пальцами в край плиты, на которой сидела. Бетон. Горячий. Шершавый. Ты на улице. Здесь нет потолка. Четыре счета вдох, семь задержка, восемь выдох. Четыре. Она не могла на четыре. Она не могла на раз. Это не мое. Это его. Это Виктора. Это он приходит сюда и пересчитывает нагрузки, и каждый раз, когда думает про трещины, это внутри него падает потолок. Каждый раз. Не надо ловить чужой мяч лицом, Сонька,

— Эй, — позвал ее Виктор. — Что с вами?

Она хотела сказать, что перегрелась. Рот открылся, но звука не было. Потолок неотвратимо наползал на Соню. Белое небо вминалось ей в макушку. Виктор встал, загородив собой солнце. Тень упала на Соню, и стало чуть легче. Тень — это хорошо, человек — еще лучше. А если живой, так совсем не страшно. Виктор — это не страшно. Почему ты так решила, Сонька?