Лаки - Марисса Стэпли

Алекс, кажется, не замечал. — Вы здесь в гостях? — спросил он. — Я всегда вижу вас на пляже, но никогда не с кем-то. И, похоже, вы здесь уже какое-то время.

Он наблюдал за ней? Это льстило и пугало. — А. Ну. Да. Я здесь с папой. Живём на парусной лодке в заливе.

Он коротко взглянул на неё. — Правда? Здорово. Вам нравится?

— Это по-другому.

— По-другому, чем…

— Чем где бы то ни было ещё.

— Где вы ещё жили?

— В разных местах, — сказала она. — Папа… работал в продажах. Мы здесь задерживаемся. Осенью пойду в университет Сан-Франциско.

— Классно! Отличный университет.

— Вы учитесь в колледже?

— Пока взял паузу.

В темноте его рука нашла её. Ладонь была тёплой и сухой, и она боялась, что её собственная стала горячей и влажной от волнения. — На какую программу поступаете в СФУ? — спросил он.

— Менеджмент бизнеса. Бухгалтерский учёт, — сказала она, внезапно засмущавшись того, как пресно это звучало.

Но он сжал её руку и сказал: — Я обожаю цифры.

Она невольно сжала в ответ. — На цифры всегда можно положиться, — сказала она и засмеялась. — Боже, я звучу как такой зануда.

— Может, мне нравятся зануды, — сказал он. — Особенно красивые, загадочные зануды. Мне нравятся цифры, Алейна. Нравится, что они предсказуемы — когда столько всего в жизни не таково.

Она почувствовала, что её видят — впервые. Удовольствие от этого было как полёт. Они двигались вперёд, рука в руке. Эмоциональная интенсивность простого соединения рук с другим человеком — того, как они в одно мгновение стали единым целым, — удивила её. Он, наверное, держал за руку десятки девочек; для неё же всё это было откровением.

Скоро они приблизились к заливу и к ресторану. Тёплое, счастливое чувство рассеялось. Лаки потянула руку Алекса — остановила. Не хотела столкнуться с отцом. Это был её момент, только её — а отец засыпал бы её вопросами, на которые она не могла и не хотела отвечать. Кто он, откуда, можно ли ему доверять, почему ты в этом уверена?

— Может, вернёмся, — сказала она. Алекс смотрел на неё сверху вниз — с непроницаемым выражением.

— Может, — сказал он, увлекая её с тропинки в тень, глядя ей в глаза, поднимая руку, чтобы ладонью обхватить её щёку — бережно, как будто её лицо было чем-то хрупким и драгоценным. Он наклонялся всё ближе и ближе, пока единственным, что оставалось сделать, было…

Их губы встретились в темноте — и перестало иметь значение, что ей не с кем было поговорить о том, каким бывает первый поцелуй, что делать, как наклонить голову. После первых нескольких секунд ничего этого уже не было важно. Казалось — она делает это всю жизнь. Кое-чего о нём она не знала — но всё узнает. Она была как персонаж из книги. Он был её Джоном Торнтоном, её Генри Тилни, её Гэбриэлом Оуком. И жизнь её собиралась измениться.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Лаки стояла в телефонной будке у автовокзала Сиэтла. Волосы теперь были светлыми — обесцвеченными в туалете и постриженными ещё короче. Она позвонила в справочную и попросила номер телефона лагеря Деверо в Нью-Йорке. Записала на ладони, потом бросила монеты в автомат и набрала — адреналин кипел в крови. После нескольких гудков ответил мужчина с хрипловатым голосом. — Лагерь Деверо, слушаю?

Лаки не произнесла ни слова.

— Алло? Алло?

— Глория есть? — выдавила она.

— Секунду.

Трубку положили, послышался приглушённый разговор, потом мужчина крикнул: — Глория! Тебя к телефону!

Шёл дождь. Снаружи мир был похож на акварель в разных оттенках серого, только кое-где — всплески цвета: фиолетово-золотые сиэтлские автобусы, зелень дерева, тёмно-синий плащ спешащей женщины, красный её зонтика.

— Алло? Чем могу помочь?

Лаки не могла говорить.

— Алло-о-о?

Трубка была так плотно прижата к уху, что было больно — и когда Глория бросила трубку, это тоже было больно. Лаки поморщилась, потом положила трубку на рычаг и вышла из будки. Стояла под дождём, ожидая вдохновения. Если она ещё не была готова говорить с матерью, что дальше, куда теперь?

Она шла какое-то время, потом нырнула в кофейню. В углу у окна сидели двое полицейских. Один поймал её взгляд, когда она входила, — она быстро улыбнулась, не отводя глаз виновато, что могло бы привлечь внимание.

Встала в очередь, купила маленький кофе и вышла. Полицейские не обернулись, когда она уходила, — и паника отступила. Она привыкала жить в постоянном страхе. На улице, на ходу, она чувствовала сквозь одежду лотерейный билет, приклеенный к рубашке. Билет помогал. Он был якорем к иному будущему. Она снова остановилась, увидев вывеску букинистического — и по порыву вошла: как только переступила порог, знакомый запах старой бумаги и книжных полок ударил в нос. Книги казались спутниками, утраченными на пути.

В разделе художественной литературы она провела пальцем по корешкам, потом перешла к французской литературе. Скользнула глазами: Камю, Колетт, Дюрас, Гюго — «Отверженные». Она сняла книгу с полки. Начинала читать её ребёнком — и оставила в Нови, так и не узнав,