Джейн из Лантерн-Хилл - Люси Мод Монтгомери

Когда Джейн вошла, в доме шестьдесят как раз пили чай. Большая гостиная, богато украшенная бледно-розовым львиным зевом, тюльпанами и курчавым папоротником, была полна людей. Мама, в платье из сиреневого шифона со свободными, украшенными оборками рукавами, разговаривала и смеялась. Бабушка, с голубыми бриллиантами, сверкающими в волосах, сидела в любимом гобеленовом кресле и выглядела, по словам одной дамы, как «совершенно очаровательная седовласая женщина, прямо копия матери Уистлера[6]». Тетя Гертруда и тетя Сильвия разливали всем чай за столом, покрытым скатертью из венецианского кружева, на котором горели высокие розовые свечи.

Джейн решительным шагом миновала их и подошла к матери. Ее не заботило, сколько людей сейчас в гостиной… ее терзал вопрос, и ответ она должна была получить прямо сейчас. Сию же минуту. Джейн чувствовала, что не в силах вынести еще хоть мгновение такого напряжения.

– Мама, – проговорила она, – мой отец жив?

В комнате повисла странная, жуткая тишина. Что-то, подобно взмаху меча, промелькнуло в бабушкиных голубых глазах. Тетя Сильвия потрясенно втянула ртом воздух, а тетя Гертруда некрасиво побагровела. Но мамино лицо побледнело, точно присыпанное снегом.

– Жив? – повторила Джейн.

– Да, – отозвалась мама. Она ничего не добавила. Джейн ничего не спросила. Развернулась, вышла и, ничего не видя перед собой, поднялась по лестнице. Добравшись до собственной комнаты, она закрыла дверь, плавно опустилась на ковер из шкуры белого медведя возле кровати и зарыла лицо в мягкую шерсть. Ей казалось, что по ней прокатываются тяжелые, черные волны боли.

Так это правда. Всю жизнь она думала, что отец мертв, тогда как он жив… на той далекой точке на карте, которая, как ей сказали, была Островом Принца Эдуарда. Но они с мамой не любили друг друга и не хотели ее. Очень странное и неприятное чувство: осознавать, что для родителей ты – нежеланный ребенок. Джейн казалось, что всю оставшуюся жизнь в ее ушах будет звучать голос Агнес: «Ты не должна была рождаться». Она ненавидела Агнес Рипли – будет ненавидеть до конца жизни. Джейн подумала, доживет ли она до того же возраста, что и бабушка, и если да, то как ей это вынести.

В этом положении ее и застали мама с бабушкой, когда гости разошлись.

– Виктория, поднимись.

Джейн не пошевелилась.

– Виктория, я привыкла, чтобы меня слушались, когда я говорю.

Джейн поднялась. Она не плакала – разве кто-то не сказал много лет назад, что «Джейн никогда не плачет»? – но при виде ее лица сжалось бы любое сердце. Возможно, даже бабушкино, поскольку она проговорила мягче, чем обычно:

– Я говорила твоей матери, Виктория, что ей стоит сказать тебе правду. Я знала, что однажды ты услышишь об этом где-то еще. Да, твой отец жив. Твоя мать вышла за него вопреки моей воле, и ей пришлось об этом пожалеть. Я простила ее и с радостью приняла обратно, когда к ней вернулся здравый смысл. Вот и все. И на будущее: если тебе так нестерпимо захочется устроить сцену, пока мы принимаем гостей, не будешь ли ты так любезна сдерживать свои порывы до тех пор, пока они не разойдутся?

– Почему он не любил меня? – безо всякого выражения спросила Джейн.

Теперь, когда все уже было сказано, эта мысль ранила сильнее прочих. Может, поначалу мама и не хотела ее, но Джейн точно знала, что сейчас она ее любит.

Мама вдруг коротко рассмеялась таким горьким смехом, что сердце Джейн чуть не разлетелось на осколки.

– Думаю, он ревновал к тебе, – сказала она.

– Он испортил жизнь твоей матери, – заговорила бабушка ледяным голосом.

– О, я тоже хороша, – сдавленно воскликнула мама.

Джейн, переводя взгляд с одной на другую, заметила быструю перемену в бабушкином лице.

– Ты больше никогда не вспомнишь об отце в моем присутствии или в присутствии матери, – проговорила бабушка. – Для нас… для тебя… он мертв.

Запрет оказался ненужным. Джейн не собиралась больше упоминать отца. Он сделал маму несчастной, так что Джейн возненавидела его и целиком и полностью вычеркнула из своих мыслей. Было несколько вещей, невыносимых для того, чтобы о них думать, и отец – одна из них. Но хуже всего, что теперь появилось то, о чем нельзя поговорить с мамой. Джейн чувствовала, как это выросло между ними незримой преградой. Прежняя доверительность исчезла. Теперь существовала тема, которую нельзя обсуждать, и тем самым отравила все.

Она возненавидела Агнес Рипли и ее культ «секретов» и радовалась, когда Агнес перевелась в другую школу – великий Томас решил, что это недостаточно современное заведение для его дочери. Агнес хотела танцевать степ.

Вот уже год, как Джейн выяснила, что у нее есть отец… год, когда она едва наскребла на достаточные оценки (Филлис получила награду за общую успеваемость в своем классе, и Джейн слышала об этом без конца!), ее продолжали возить в школу Святой Агаты, она изо всех сил пыталась полюбить Филлис и нисколько не преуспела, встречалась с Джоди в сумерках на заднем дворе и играла гаммы так рьяно, будто ей это нравилось.

– Жаль, что ты не любишь музыку, – сказала бабушка. – Но, конечно, тебе-то отчего ее любить?

Дело было не столько в том, что говорила бабушка, сколько в том, как она это говорила. Она оставляла саднящие и гноящиеся раны. А ведь Джейн любила музыку – любила ее слушать. Когда мистер Ренсом, постоялец-музыкант в пятьдесят восьмом доме, играл на скрипке в своей комнате, он и представить себе не мог, что у него есть две восхищенные слушательницы возле вишневого дерева на заднем дворе. Джейн и Джоди сидели, сомкнув руки, с сердцами, полными необъяснимого восторга. Когда наступила зима и окно закрылось, Джейн ощутила потерю сполна. Луна осталась ее последним убежищем: она ускользала туда чаще обыкновенного, погружаясь в долгое молчание, которое бабушка называла «приступами плохого настроения».

– У нее угрюмый характер, – заявила бабушка.

– Мне так не кажется, – возразила мама. Она решалась возражать бабушке, только защищая Джейн. – Она просто… чувствительная.

– Чувствительная! – рассмеялась бабушка. Бабушка смеялась нечасто, что вполне устраивало Джейн. Что же касается тети Гертруды, если она когда-нибудь смеялась или шутила, то так давно, что никто уже об этом не помнил. Мама смеялась, когда вокруг были люди… коротким звенящим смехом, в искренность которого Джейн никогда не верила. Нет, в