Надежда: Автобиография - Хорхе Марио Бергольо
Здесь мне несколько месяцев и год
Мария Луиза Паланкони помогла появиться на свет всем детям в нашей семье, а позже даже сыну моей сестры.
Рождение второго ребенка, моего брата Оскара Адриана, названного в честь маминого дяди, я не помню, потому что тогда, 30 января 1938 г., мне было чуть больше года. Но я хорошо помню появление сестры Марты Реджины 24 августа 1940-го. А еще лучше – четвертого ребенка, моего младшего брата. Эта домашняя, семейная сцена до сих пор стоит у меня перед глазами, будто происходит прямо сейчас. Мы с Оскаром и сестрой болели гриппом и находились в нашей комнате, а младшая сестренка в своей. Пришел доктор Рей Сумай, осмотрел всех троих, потом уверенной походкой направился по коридору к библиотеке, где устроили маму. Он положил руку ей на живот и воскликнул: «О, уже скоро!» Через несколько часов явилась синьора Паланкони с большой сумкой. Папа и дядя сидели на кухне. Дверь библиотеки захлопнулась перед нашим носом. Мама с повитухой были внутри, а мы, дети, столпились снаружи у двери, приложив уши к замочной скважине, чтобы не упустить момент, когда появится новый член семьи, и услышать его первый крик. Взрослые рассказывали нам об аисте, который прилетает из Парижа, – может, потому, что со времен Всемирной выставки конца XIX в. казалось, будто оттуда приходит все самое новое и современное. Но мы с Оскаром уже все понимали. Мы знали, откуда берутся дети. И в тот вечер, 16 июля 1942 г., родился Альберто Орасио. Команда была почти в полном составе – обычная семья, живущая с достоинством. Родители учили нас этому словом и делом.
Я с мамой и братом Оскаром, 1938 г.
С двух лет и до 21 года я прожил в доме 531 по улице Мембрильяр. Одноэтажный дом с тремя спальнями (родительской и двумя детскими), ванной, кухней с небольшой столовой, гостиной и террасой. Эти дом и улица стали для меня корнями Буэнос-Айреса и всей Аргентины. Простой дом в обычном квартале малоэтажной застройки. Там царили мир и покой, атмосфера доверия к людям и веры в будущее. Когда мама задерживалась и боялась, что мы вернемся из школы раньше нее, она оставляла ключи постовому на углу. Как говорится, в те времена можно было спать с открытой дверью. Это был район среднего класса в сердце города, который менялся на глазах, в огромной стране – одной из самых больших в мире. По данным переписи 1869 г., численность населения Аргентины составляла около 2 млн человек, но к моему рождению в 1936-м – уже 12 млн. Эта цифра росла в геометрической прогрессии, а столица быстро превратилась в один из крупнейших мегаполисов планеты. Впоследствии численность населения увеличится более чем втрое. Молодая страна, рожденная на бескрайней равнине, в одной из самых дальних колоний огромной Испанской империи, на земле, не богатой драгоценными металлами. Вся сложная, трагическая и прекрасная история страны умещается в каких-то два с небольшим века, охватывая несколько поколений. Это моя родина, которую я люблю все так же сильно и горячо. Я каждый день молюсь за мой народ, который меня вырастил, воспитал и отдал служить другим.
С четырех стен родного дома начинался и расширялся мой детский мир. В 50 метрах находился дом бабушки и дедушки по отцовской линии, рядом – красильня, где папа снова работал бухгалтером. Чуть дальше, в сторону района Боэдо, – дом родителей мамы, а по улице Франсиско Бильбао, ведущей к парку, – детский сад при школе Богоматери Милосердия, куда я пошел в четыре года. А прямо за углом – пустырь, где мы с братом Оскаром и друзьями после школы гоняли мяч с закатанными рукавами и вечно ободранными коленками. Мячи почти всегда были тряпичные – маленькие чудеса народного творчества. Пластиковые мячи тогда еще не делали, а кожаные мы, мальчишки с площади Бруманы, не могли себе позволить.
Мы были славной компанией – небольшой ватагой ребятишек. Обычных ребятишек из плоти и крови, а вовсе не ангелов. Взрослые в нашем баррио[43] были для нас чем-то вроде общих отцов и матерей – они приглядывали за нами, наставляли и порой выручали из беды. Площадь, улица, весь квартал служили нам и спортивной площадкой, и школой жизни, где мы учились понимать друг друга, мириться после ссор, узнавать границы дозволенного. Одного из моих закадычных друзей звали Нене, – в 20 лет он погиб в автокатастрофе. Случалось, конечно, что мы дрались и ругались, но обычно мирились уже через 10 минут.
Конечно, я помню и такие проделки, которыми не особо горжусь. На углу площади стоял дом, где жила одна сеньора, вдова банковского служащего. После смерти мужа она соблюдала траур – тогда это означало тяжелые черные платья, темную вуаль и такие же шляпы. А когда траур закончился, мы заметили, что вдова тайком впускает к себе одного полицейского из нашего баррио. И мы, дети (мне было тогда лет 10), подкрадывались к окну ее спальни, орали, колотили в стекла, звали ее по имени… в общем, всячески досаждали. Сейчас мне и стыдно, и смешно, но из песни слов не выкинешь. Мы были как Джанни Урагани[44] на латиноамериканский манер.
Во время Карнавала (нам тогда было семь-девять лет) мы шествовали по баррио в костюмах и распевали озорные студенческие песенки, некоторые совершенно непристойные. Нас научил им один ливанец, и я до сих пор их помню. Однажды я нарядился тирольцем – со шляпой, пером и прочими аксессуарами. А в другой раз (мне тогда было 11, а Оскару девять) оделся женихом, а брат невестой. И вот идем мы в процессии, как вдруг какой-то парень вздумал шлепнуть Оскара по заднице. Тот развернулся, как громом пораженный, задрал юбку и погнался за обидчиком, чтобы врезать по физиономии. До сих пор улыбаюсь, вспоминая об этом.
На Карнавале с папой и Оскаром, 1940 г.
В своем баррио мы устраивали мургу[45] – шумное красочное представление, которое воплощало народную мудрость: «Чем нас больше, тем лучше!» (Si somos muchos, mucho mejor!). Мы плясали под ритмы ударных – бомбо, малого барабана, тарелок, распевали песенки за мелкую монету и весь день