Надежда: Автобиография - Папа Римский Франциск
Одна очень дорогая нам женщина, вдова с сыном и дочерью, работала горничной и жила в доме хозяев, а пару раз в неделю приходила к нам помогать маме со стиркой и глажкой. Консепсьон (Кончетта) Мария Минуто была женщиной энергичной и сметливой – этому научили ее голод и нужда. Она эмигрировала в Аргентину из Сицилии с детьми, почти без гроша, после того как муж погиб на войне, и с поразительной силой духа сумела прокормить семью. То было поколение необыкновенно сильных женщин: Кончетте пришлось рожать сына в Сицилии, в разгар войны, и при первых схватках она отправилась в больницу одна, пешком по железнодорожным путям. Эта простая и стойкая женщина, говорившая на смеси испанского и итальянского, многому научила нас. Она рассказывала о bedda Sicilia[50], о том, как возделывают поля. Но главное – о войне, ее ужасах, лишениях, потерях.
И вот однажды апрельский день прорезал крик другой женщины из нашего баррио, Мари (у нее была дочь-тезка, которую мы для различия звали Мари Чика[51]), возвещая всем, и моей матери в первую очередь, что кошмар кончился: «Всё! Реджина, всё позади!» По радио только что передали весть об окончании Второй мировой войны.
Мы были очень привязаны к Кончетте, но потом, после моего поступления в семинарию, родители переехали и я потерял ее из виду. Спустя 20 лет, когда я был деканом факультета Высшего колледжа в Кордове, Кончетта и ее дочь разузнали обо мне и пришли повидаться. Но в тот день я был страшно занят и с легкомыслием, которое долго не мог себе простить, велел передать, что меня нет.
Осознав, что наделал, я расплакался.
Молился о встрече с Кончеттой, о возможности исправить эту несправедливость. Как я наконец понял, это была несправедливость по отношению к простым бедным людям.
Прошли годы. И вот однажды, когда я был уже кардиналом, ко мне пришел священник и с порога заявил: «Знаете, мать таксиста, который меня сюда привез, работала у ваших родителей на улице Мембрильяр!» И даже оставил номер телефона! Я тут же позвонил Кончетте, и следующие 10 лет мы больше не теряли друг друга. За несколько дней до смерти она вынула из кармана медальон Святейшего Сердца и протянула мне со словами: «Хочу, чтобы он был у тебя». Каждый вечер я снимаю его с шеи и целую, а утром, надевая под сутану, вижу перед собой эту женщину. Она умерла спокойно, в 92 года, с улыбкой на губах и достоинством труженицы.
Словно уличный рынок, наш квартал вмещал в себя все человеческое разнообразие. Тут были и честные труженики, и страдальцы, и праведники, и авантюристы.
Жили там и четыре старые девы – сеньориты Алонсо, благочестивые испанки, эмигрировавшие на Ла-Плату, искуснейшие вышивальщицы с безупречной техникой. Стежок – молитва, молитва – стежок. Мама отправила к ним учиться мою сестру Марту, но она смертельно скучала и жаловалась: «Мама, они же совсем не разговаривают, только молятся и ни слова больше!» Эти добрейшие женщины часто становились жертвами наших мальчишеских проказ. В день моего рукоположения в священники Кармен, Фина, Мария Эстер и Мария Елена Алонсо передали мне записочку, которую я храню до сих пор, смотрю на нее каждое утро и молюсь за них.
Чуть дальше по улице жила семья с дочерью-расавицей. Девушка вышла замуж и, по слухам, не хотела заводить детей, «чтобы не испортить фигуру». Хоть я был еще ребенком и плохо понимал такие вещи, это известие поразило меня до глубины души.
Почти на углу нашей улицы была peluquería[52] с жилой квартирой при ней. Парикмахершу звали Марго, у нее была сестра, которая занималась проституцией и совмещала это ремесло с мытьем голов, стрижкой и укладкой. Люди они были очень хорошие, и мама иногда даже ходила к ним делать прическу. Потом у Марго родился сын. Я не понимал, кто отец, и был заинтригован, но баррио этот вопрос, похоже, не особо волновал.
В том же доме, только в другой квартире, жил мужчина с женой – бывшей танцовщицей, тоже с репутацией проститутки. Она умерла совсем молодой от чахотки, сломленная тяжелой жизнью. Помню поспешную печаль тех похорон: вдовец выглядел мрачным и замкнутым, погруженным в свой эгоизм. Он был озабочен лишь тем, как бы не заразиться и побыстрее найти новую женщину на смену покойной. Мать той сеньоры, Берта, француженка, тоже была танцовщицей – говорили, что она выступала в парижских кабаре. Теперь она работала прислугой, часами гнула спину в чужих домах, но держалась с таким достоинством, что невольно вызывала уважение.
Я с детства познал темную, тяжелую сторону жизни – и все это я видел в одном квартале. Даже тюремный мир был мне знаком. Мы покупали у заключенных щетки для одежды, и так я впервые осознал существование этой реальности.
В квартале жили еще две девушки – Чиче и Порота, тоже сестры, промышлявшие проституцией. Но эти были высшего разряда: они назначали встречи по телефону и за ними приезжали на машине. Их знал весь баррио.
Шли годы, и вот однажды, когда я был уже викарным (вспомогательным) епископом Буэнос-Айреса, в епископской резиденции раздался звонок: это Порота разыскала меня. Я не видел ее с детства и совершенно потерял из виду. «Эй, помнишь меня? Слышала, тебя епископом сделали, хочу повидаться!» – слова лились из нее потоком. «Приходи», – ответил я. Мы встретились в резиденции, это был, кажется, 1993 г., я еще служил во Флоресе. «Знаешь, – начала она, – я работала проституткой везде, даже в Штатах. Потом влюбилась в мужчину постарше, он был моим покровителем, а когда умер, я изменила свою жизнь. Теперь у меня есть пенсия. И я хожу купать стариков в домах престарелых. На мессе бываю редко, ведь я со своим телом чего только не вытворяла, но теперь хочу заботиться о телах людей, до которых никому нет дела». Современная Магдалина. Еще Порота рассказала, что и ее сестра Чиче тоже изменилась и целыми днями молится в церкви: «Прямо в святошу превратилась! Скажи ей, пусть шевелится и делает что-нибудь для других!» Язык у нее был колоритный и образный – четыре ругательства на пять слов. Тогда она уже серьезно болела.
Через какое-то время, когда я стал кардиналом Буэнос-Айреса, Порота снова позвонила. Она хотела устроить праздник для подруг и спросила, не могу ли я отслужить для них мессу в церкви Сан-Игнасио. Я сразу согласился, но гадал, что же это за подруги. «Приходи пораньше, – добавила Порота, – многие хотят исповедаться».
В то время я часто встречался с отцом Пепе – доном Хосе ди Паолой, молодым священником, которого