Незримый фронт - В. И. Савостьянов
Все эти вести воспринимались в лагере с величайшей радостью. В неописуемый восторг пришли заключенные, узнав о том, что Советская Армия вступила в Померанию, Бранденбургскую провинцию, а затем подошла к Франкфурту-на-Одере.
Эсэсовцы в связи с неудачами на фронтах стали еще круче расправляться с пленниками.
В конце января возле кухни повесили советского заключенного, подорвавшего в Ораниенбурге здание военного ведомства.
В ночь на 2 февраля 1945 года в комендатуру были вызваны старшина лагеря эсэсовец Байер и переводчик Хофман. Затем со списками в руках они появились в шрайбштубе, установили, где расселены обреченные на казнь, и черные своры охранников бросились по баракам. Аппельплац был освещен как для парада.
Более сотни людей, преимущественно советские заключенные, были сорваны с тощих постелей. Под предлогом срочной эвакуации их повели к воротам. Вскоре к ним присоединили 50–60 военнопленных из «Арбайтскригсгефангенлагеря». Несчастные поняли, что их ждет за бетонной стеной, и бросились на палачей, стараясь как можно дороже продать свою жизнь. Фашисты открыли отчаянную стрельбу, и все 178 узников были убиты.
В эту, как все ее называли, «варфоломеевскую» ночь мы потеряли беззаветно преданных коммунистов, активных патриотов нашего подпольного центра — генерал-майора Семена Акимовича Ткаченко, майора Иосифа Козловского, старшего лейтенанта Бориса Дорохова, врача Бориса Токарчука, юного санитара Ваню Литвинова, замечательного оружейника Владимира Черевкова, Николая Назарова и многих других.
После ночного побоища Кайндль выслал 450 узников на уничтожение в Маутхаузен. В числе 110 русских был и генерал-лейтенант инженерных войск, советский ученый Дмитрий Михайлович Карбышев. Тяжело больного, его сорвали с койки лазарета филиала лагеря при заводе «Хейнкель» и бросили в толпу высылаемых.
До нас дошли слухи, что в Маутхаузене советских людей в течение суток обливали на морозе водой. Многие из них погибли. Без единого стона, храня честь советского человека, превратился в ледяную глыбу и генерал Карбышев.
Впоследствии на процессе над преступниками Заксенхаузена выяснилось, что в ночь на 1 февраля Кайндль получил приказ от гестапо уничтожить лагерь и таким образом замести следы преступлений. Пока лагерфюрер метался в поисках способа уничтожения, его аппарат делал все, чтобы хоть частично выполнить указания гестапо. Люди гибли тысячами.
Возбуждение среди наших подпольщиков все нарастало. Особенно нервничала молодежь из группы, руководимой Александром-летчиком.
В воскресенье 11 марта в наш барак пришел его посланец.
— Сил больше нет терпеть, товарищ генерал, — сказал он. — Надоело грызть удила. Если вы не захотите возглавить восстание, мы сами поднимемся. Завтра же и начнем!
Дело принимало опасный оборот. Я попросил товарища прийти через час за ответом. Он пытливо посмотрел на меня и, уходя, сказал:
— Думайте не думайте, а мы все равно начнем. Так и так пропадать…
Я задумался. Нужно было принимать решение чрезвычайной ответственности. Генерала Ткаченко среди нас уже не было, генерал Скугарев был тяжело болен, а майор Пирогов томился в Маутхаузене.
Наша тройка долго советовалась, взвешивая все «за» и «против». «За» было воинственное настроение молодежи и относительная близость частей Советской Армии. Она задержалась в 80 километрах, у Кюстрина, где шли жесточайшие бои. «Против» — то, что была нарушена регулярная связь с немецкими и французскими силами Сопротивления после провала их центров. Поддержат ли нас иностранные товарищи?
— Весь лагерь встанет грудью, стоит только кому-нибудь начать! — уверял Иван Гарбузов. — Было бы с чем выступить!
— Нельзя их оставлять одних, — намекая на группу Алексайдра-летчика, сказал Вениамин Зарубин. — Не справятся они с таким рискованным делом. А в случае неудачи расправа постигнет всех без разбору.
Выхода не было, и тройка приняла решение: поднять все советские звенья на организованное выступление. Тут же отправили связного сообщить о принятом решении Карлу Саломону, являвшемуся теперь представителем немецких коммунистов. Связной долго не возвращался. Прошел час, снова явился посланец Александра-летчика, и тройка объявила ему о согласии на выступление. Он засиял и ушел.
Иван Гарбузов и Вениамин Зарубин быстро собрали связных, чтобы поставить всех в известность «по цепочке». Восторженно воспринял новость Миша, проживавший в то время в другом бараке.
Перед самым отбоем вернулся связной от Карла Саломона. Он принес крайне тревожные вести. Обходные врачи, возвратившиеся в лазарет из внешних команд, и заключенные, обслуживавшие квартиры некоторых эсэсовцев, сообщили Карлу Саломону, что за стенами Заксенхаузена остановились соединения вермахта с тяжелым вооружением.
Члены тройки взволнованно переглянулись.
— Надо отменить решение, Александр Семенович, — враз заговорили Гарбузов и Зарубин. — Нельзя лезть на рожон. Весь лагерь могут разнести за четверть часа.
Я был согласен с ними и в то же время думал о том, как обидятся на меня люди, которым уже-дано слово. «Пусть лучше обидятся, чем погибнут из-за опрометчивого шага, — решил я в конце концов. Потом сами благодарить будут».
Но как отменить восстание? Ведь только что прозвучал сигнал отбоя!
Утром Зарубин, Гарбузов и я заранее вышли из барака, чтобы предупредить на аппельплаце руководителей звеньев об отмене решения. Но как мы ни старались, всех оповестить не удалось.
В тот зябкий мартовский день до самого обеденного перерыва я не находил себе места. Мучила мысль, что неосведомленные о сложившейся обстановке люди могут начать изолированные выступления. Слишком дорогой была бы расплата.
Время тянулось убийственно медленно. Но вот и 12 часов. В воздухе тишина. Эсэсовцы и «цивильные» мастера спокойно расходятся на обед по домам и столовым. Радиорупоры сообщают об очередных «передислокациях» гитлеровских войск. А сирена «Крафтфарцейгдепо» молчит.
Несмотря на голод, я не мог есть. Отлегло от сердца лишь в ту минуту, когда снова послышались привычные окрики часовых и форарбайтеров: обеденный перерыв кончился!
Потянулись нудные часы рабочей смены. И вдруг между двумя и тремя часами дня завыла сирена! При этом репродукторы не выкрикивали привычное «Алярм! Люфталярм!» («Тревога! Воздушная тревога!»), а изрыгали визгливую речь Геббельса.
«Что это? Сигнал к восстанию? — заметались мысли. — Кто же посмел его дать? Если последуют автоматные очереди, значит, надо быстрее включиться в схватку!»
Но выстрелов не последовало. Замолкла сирена, замолчали и репродукторы. Наступила тишина. Ко мне подскочил Миша и зашептал:
— Это что — провокация?
— Определить трудно, Миша. Выясним потом.
Вскоре мы узнали, что в эти злополучные минуты эсэсовцы испытывали сирену, а предупредить об этом, прервав передававшуюся по радио речь Геббельса, не решились.
Неожиданности
Утром 18 марта во