Надежда: Автобиография - Папа Римский Франциск

В нашей семье тоже была долгая история конфликтов. Дяди, двоюродные братья ссорились и расходились – в Аргентине, между Аргентиной и Италией. Пока наконец все не уладилось. Когда в семье обсуждали очередной такой случай или намечался новый конфликт, я много плакал украдкой и просил Господа, чтобы этого не случилось. Мне было по-настоящему больно. Слава Богу, мы – папа, мама и пятеро детей – жили в мире и согласии. Но, думаю, эти истории наложили на меня отпечаток и укрепили в сердце желание не допускать вражды между людьми, способствовать сохранению единства и примирению в случае ссоры. Когда я вспоминаю детские страхи, именно эта мысль приходит мне в голову. Если я чувствовал, что родители повздорили – обычно из-за пустяков, – вот тогда я боялся по-настоящему. Меня охватывала безысходная, иррациональная тоска. Помню, как однажды родители поссорились, хотя это случалось редко. Не знаю, что было причиной в тот раз. Это было за обедом, потом папа прилег отдохнуть перед возвращением на работу, а мама схватила сумку и пальто и вышла из дома, наверное отправилась за покупками. Но я вбил себе в голову, что она ушла от нас. А вдруг навсегда? Мои глаза наполнились слезами, я спустился в сад и разразился рыданиями. Соседка, девушка лет двадцати, спросила, что случилось. Сквозь рыдания я рассказал ей о своих страхах. Она обняла меня и с материнской нежностью постепенно успокоила.

Я всегда говорю молодоженам: ссорьтесь на здоровье, разбейте пару тарелок, если сочтете нужным, – в какой-то мере это совершенно нормально. Но только не при детях. И постарайтесь помириться до конца дня. Потому что холодная война назавтра – это серьезная опасность.

Думаю, в моем детском опыте содержится зародыш того, что годы спустя я осмыслил и назвал культурой встречи. По сути, это тоска и стремление, которые я несу в себе с детства.

Культура встречи требует готовности не только отдавать, но и принимать от других, побуждает выйти за пределы себя, стать странником. Если мы поставим во главу угла встречу с людьми и совместный путь, то легче отбросить даже жесткие, но с уважением споры и преодолеть разногласия. Бразильский поэт и композитор Винисиус ди Морайс говорил: «Жизнь, друг мой, – это искусство встречи, хоть и полна она разлада». Он пел об этом в самбе – музыке, которая сама родилась из встречи культур, различий и инструментов индейцев из Баии, афробразильцев, а потом цыган, поляков и множества других иммигрантов, составлявших рабочий класс в суровых реалиях строек. По-настоящему сблизиться с другими, прийти к взаимопониманию – значит не бояться различий и связанных с ними трудностей.

Помимо футбола и баскетбола, я любил собирать марки – эту страсть привил мне дядя Оскар Адриан, четвертый мамин брат, погибший в автокатастрофе. Я путешествовал в своем воображении, знакомился с персонажами, заключенными в этих зубчатых квадратиках, со странными животными, цветами, растениями, удивительными зданиями, переносился в далекие времена и экзотические края. Все это очаровывало и завораживало меня так же, как герои детских книг. Потому что больше всего я любил читать. И делал это повсюду. Даже на краю футбольного поля, которое мы с приятелями кое-как размечали на земле. Для моих родителей культура была потребностью, которую надо развивать и удовлетворять, такой же естественной, как еда или питье. Помню детскую энциклопедию в 20 томах «Сокровище юности» (El tesoro de la juventud), которая была у тысяч аргентинских детей, потому что ее разносили по домам и продавали в рассрочку. К более дорогому изданию прилагался небольшой деревянный шкафчик. Это было настоящее сокровище с отрывками из классики и приключенческих романов, с фотографиями, рассказами о научных открытиях, чудесах природы и человеческого гения. Потом всех нас заставили прочесть «Сердце» Де Амичиса – для меня это стало настоящей школой чувств. Энрико, Сильвия, Антонио, Старди, Луиджина, Гарроне и даже негодяй Франти, который «ехидно улыбался», – все дети из туринской начальной школы 1881 г. из романа Де Амичиса слились с моей компанией друзей и одноклассников. Но я читал все подряд, включая комиксы, – от «Паторузу» (Patoruzú), наверное, самого популярного в Аргентине комикса о богатом касике (вожде) из народа теуэльче, обладающем огромными землями в Патагонии, сверхчеловеческой силой и добрым, но наивным сердцем, до «Супермена».

Я был ненасытным читателем, но не ботаником, не первым учеником и не знаменосцем. Учился хорошо, был в числе лучших, но не первым, только третьим или вторым.

Детский сад я посещал при католической школе Богоматери Милосердия, куда потом вернулся для первого причастия.

Моей наставницей была сестра Долорес Тортоло, и если я полюбил школу, то прежде всего благодаря ей. Она дала мне понять, что человек растет не в одиночестве. Нам всегда нужен взгляд со стороны, чтобы помогать развиваться. Никогда не забывал эту женщину. Я полюбил школу потому, что меня научила этому сестра Долорес.

С братом Оскаром в день первого причастия

Затем родители определили меня в государственную школу полковника Педро Сервиньо. Она находилась на улице Варела, что пересекает проспект Директорио, тоже недалеко от дома. Неважно, что у нас не было машины, – я мигом добирался туда пешком. В те годы Флорес был зелеными легкими города, улицы часто оставались немощеными, и, перебегая их, я снимал белый школьный фартук, чтобы не испачкать. Почти в каждом доме был внутренний дворик или садик; жизнь в основном протекала на улице, все друг друга знали и непременно здоровались.

Я помню всех своих учителей. Первую учительницу звали Стелла Дора Кирога де Аренас, нас связывали прекрасные, глубокие отношения. Я проучился у нее два первых года. Потом были Эльвира Роса Моралес, Лиа Хулия Пелуффо и Роберто Бруса. Однажды в четвертом классе учительница Лиа отругала меня, уже не помню почему, а я в ответ не придумал ничего лучше, как послать ее куда подальше. Учительница не растерялась. Она взяла мою тетрадь и написала, что хочет видеть маму. Конечно, мама явилась на следующий день. Они долго говорили наедине, потом позвали меня. Я вошел, опустив голову и потупив взгляд, и мама меня отчитала. «Попроси у учительницы прощения», – сказала она, и я попросил. «Поцелуй ее», – я поцеловал. Учительница отправила меня обратно в класс, и я радовался, думая, что легко отделался. Но второй акт драмы разыгрался дома, когда я вернулся из школы…

Это было очень гуманное воспитание. Авторитет школьного учителя и самого института школы был очень важен и должен оставаться таковым, особенно сегодня.

Учительница была для нас ориентиром, второй мамой. Когда в первый год моего обучения умерла