Алексей Кольцов - Письма

Что ж еще вам написать? Ей Богу! больше нечего. О себе? — не велика спица в колеснице, и в молчанку съедет с рук; о других? — все живут и деток водят; о погоде? — лето было сухое, время плохое, хлеб дорог, кое-где желудки пробирает голод пуще мороза. Театр у нас есть, да такой гадкой, что тошно в нем быть: мужчины бесталанные, а женщины и безобразные. Играют все одни и те же трагедии, драмы, комедии, водевили, оперы, мелодрамы, балеты и всякие другие вещи. «Ревизоры» свои и «Гамлеты» — пи почем. И сборы идут хорошие. Как можно звонким риском да и в пору у нас много выигрывать! Особенное наводнение ощутительно в стихописателях; много их у нас развелось, не по месту: городишко маленькой, а есть штук двадцать пять, и чаще всего пописывают рифмованными стихами, и даже на разные случаи пакостные критики. Любящий вас, как никого больше изо всех живых, Алексей Кольцов.

4 апреля 1840 г. [Воронеж].

Ваше сиятельство, князь Владимир Федорович! Ко мне беда за бедою идут не по одиночке, но целою толпою: не успел еще вас благодарить за дело, в котором вы принимали участие и которое, благодаря вашей защите, кончилось уже совсем, вслед за ним тотчас посыпали еще одно, другое, третье, четвертое, пятое; хоть меньше того, что кончено, а все-таки вяжут руки и ноги. Кой-как сам собою начал биться, сладил, и хоть не вышел из них, по крайней мере попятил назад — и то хорошо. За ними вслед суша, падеж скота, лаж, — опять пошла писать… Бился, бился, опять кой-как сдержался на ногах. А теперь, ни оттуда, ни отсюда новое горе: снял землю, думал хоть немножко поправить свои обстоятельства, — не тут-то было. Контракт не утверждают, жмут, тянуть, волокут. Словом, крайность! Чувство души, здравый смысл — одна игра слова, насмешка над истиной. Другие нынче стали добродетели, другие пороки. Кто безличен, бессилен — мошенник, плут. А если есть то и другое у кого, головы рви с плеч, — прекрасный человек, честный человек, и даже очень умный! Прежде я очень злился на старика отца своего, что он при небольшой торговле так много положил дел на мои плечи: а вот теперь и мной начато первое дело, начато со всею аккуратностью человека опытного и испытанного, без крючков и задирок. Что ж вышло? Еще хуже. Почти два года контракт не утверждают, а отчего? — Бог их знает. Конечно, у них на это есть, я думаю, свой резон, уж верно без всякого резона не станут человека мучить, особенно честные люди. Один губернатор вошел в положение моего дела, помог, сколько мог, а честные люди, наперекор, послали в департамент. По какому следу? И что за следы! Их можно выдумать, — сколько угодно; сем, пошлем — и послали.

Добрый князь, кроме вас мне некого просить; вы облегчили мою судьбу. Помогите же свободно глянуть на свет. Вы, Петр Андреевич и Василий Андреевич, — вот все, кого носить память в смутную пору моих несчастий. Кроме вас немного кто мне помогал и немногие будут помогать; это не то, что делать дурно: то как-то легче. Способнее людской натуре делать зло, чем добро. По слову Василия Андреевича наш губернатор и теперь поддерживает меня, а если бы не он, давно бы честные люди свернули б уж меня в комок. Сам чувствую, что вас утруждать недобросовестно с моей стороны; вам часы дороги, их, может быть, отнимают у вас насильно и кроме меня, на это везде, всегда охотников много. Но, князь, кого же кроме вас я буду просить, скажите? Если вы подумаете, что я беспокою вас потому только, что ради каких-нибудь прихотей пустяшных беспокоить вас хочу? О, нет! Необходимость. Хочется сбросить эту грязь, потому что жить так, как живу я теперь, нет уж силы.

Вот сцены, которые со мной бывают всякой почти день. Посмотрите: я проситель-мещанин; честный советник дело мое тянет, как проволоку. Как быть? Подумал, и пошел бить челом управляющему; стою, дожидаюсь выхода его знатности. Его знатность изволили выйти, подойти ко мне и удостоили сказать: «Что ты?» — К вам, с просьбою. — «О чем?» — Мое есть дело у вас, другой год контракт не утвержден! — «Контракт не утвержден?» — Да-с. — «А отчего ж это?» — Не знаю. — «Не знаю! то-то, не знаю! ходите по углам да закоулкам сначала, плутуете, мошенничаете, а как дело — и лезете ко мне». — Н. И., позвольте вам сказать: я ходить по углам ходок самый плохой. — «Знаю я вас, все вы одно поете». — Посмотрите на дело: мое дело, я уверен, скажет вам обо мне совсем другое. — «Что мне твое дело; у меня есть куча их». — Дел много, но все ли они одного качества? — «Контракт — и все равно одни». — Но мой контракт другого рода. — «Отчего ж он не утвержден, когда другого рода?» — Оттого, что другие все утверждены, а мой нет. — «Ты хочешь сказать мне, что ты ходил больше всех по углам, да не успел?» — Точно, с моим делом я был в одном угле, но быть в нем никому не стыдно (т. е. у губернатора). — «Ну, если ты там был, мы опять его туда по шлем». — Как вам угодно, прощайте. — «Прощай». — Обидно, чорт возьми, показалось незаслуженное оскорбление, и такого рода! Грустно стало на душе.

Время идет, а дело сидит. Стой. Сем, пущусь на спекуляцию. У управляющего я видел человека; он мне немного знаком, пойду к нему, попрошу его: не поговорить ли он ему обо мне. — Дома? — «У себя-с». — Доложи, пожалуйста. — «Сейчас, пожалуйте». — Здравствуй, Кольцов, что ты? — Вот что, вот что, пожалуйста помогите. — «Хорошо. Принеси-ка мне свою книжку, — я поеду к нему завтра, передам ее, расскажу о тебе, поговорю о деле. А ты дня через два и ступай к нему прямо, — он сам был попечителем гимназии, науку любит и кой-что знает». Прихожу. — «Что, о деле?» — Да-с. — «Да что, твое дело получено от г[убернатора], да только он изволил написать нам немножко щекотливо». — Мне губернатору нельзя же приказывать, как писать. — «Оно так, только твое дело пойдет в д[епартамент]». — Зачем же, позвольте узнать? — «А вот зачем: г[убернатор] написал щекотливо, так пусть нас д[епартамент] разберет». — Но мое дело не стоить, кажется, посылать, и в нем, сами видите, плутовских штук, как вы называли сначала, совсем нет. — «Положим и справедливо, положим и здесь кончить можно, да не хочу, а пусть идет в д[епартамент]». — Скажите ж, для чего его длить, когда его кончить можно здесь? — «А для того, что я хочу здесь все перевернуть кверху ногами». — Если так, извините, я вас больше и просить ни о чем не смею.

Вот какова рода пытки я должен испытывать то и дело. Бросить же торговлю и дела, заниматься словесностью, — чем жить? Взяться за торговлю другого рода, — нету капитала. Служить — нельзя. Ехать куда глаза глядят — не пустят. А жить, как живется, — горько. Конечно, есть люди, которые умеют пресмыкаться, подличать, и им и нужды нет, и все у них идет хорошо. Я делать по них не могу. Беда, кто между людьми стоить одинок. Пока он не уйдет от них из глаз, давят они его со всех сторон.