Надежда: Автобиография - Хорхе Марио Бергольо

После получения диплома, когда я уже проходил новициат[72], мне позвонил бывший сокурсник и сказал, что связался с сестрой того парня. Раздавленная горем, она сообщила, что вскоре после освобождения ее брат покончил с собой. Ему было около 24 лет.

Иногда, как говорится в Книге Притчей, «помыслы в сердце человека – глубокие воды…»[73].

Эта боль напомнила мне о другой.

Однажды, когда я учился на четвертом курсе и ехал в автобусе, ко мне подошел первокурсник. Кажется, спросил, не могу ли я достать ему какую-то книгу. Я сказал, что она есть у меня дома и принесу. Так мы и познакомились. Он был единственным ребенком в семье и в школе прославился проблемами с дисциплиной. Я уже чувствовал в себе призвание, остро ощущал свое предназначение, хотя никому об этом не говорил. Поскольку парень еще не принял первое причастие, я начал его опекать, беседовать с ним, в общем, заботился как мог. Даже ходил к нему домой и познакомился с родителями – хорошие люди, семья Эредиа, но… Когда я учился на шестом курсе, этот парень зарезал мать ножом. Ему было лет 15, не больше.

Помню похороны в том доме, землистое лицо отца, его двойное, безутешное горе. Он олицетворял собой страдания Иова: «Помутилось от горести око мое, и все члены мои, как тень» (Иов. 17:7).

Эта новость обрушилась на школу как гроза, можно сказать, заставила нас осознать трагичность и сложность жизни. Хорхе Луис Борхес писал: «Я задумывал (получилось ли, не знаю) книгу рассказов без особых хитростей. Вместе с тем не рискну утверждать, что они просты, как не просты на земле ни одна страница, ни одно слово, поскольку подразумевают мир, чье самое очевидное свойство, по всей вероятности, – сложность»[74].

Чтобы передать сложный опыт жизни, необходимо смирение.

Я высоко ценил и глубоко уважал Борхеса, меня поражали серьезность и достоинство, с которыми он подходил к жизни. Это был человек великой мудрости и глубины. Когда мне едва исполнилось 27 и я стал преподавать в Колледже Непорочного Зачатия в Санта-Фе литературу, психологию и курс творческого письма, мне в голову пришла идея отправить Борхесу через его секретаря (мою бывшую учительницу фортепиано) два рассказа, написанных студентами. Я выглядел моложе своих лет, так что студенты прозвали меня Каруча (carucha – детское личико на испанском), а Борхес уже был одним из самых знаменитых писателей XX в. И все же он попросил прочитать ему эти рассказы – сам он был уже практически слеп – и, более того, они ему очень понравились. Он предложил мне собрать их в книгу, которую позже аргентинское издательство Castellví опубликовало под названием «Оригинальные рассказы» (Cuentos originales). Борхес даже вызвался написать предисловие. Пожалуй, оно самое щедрое из всех, что принадлежат его перу: «Этот пролог – не только к данной книге, но и к каждой из возможных серий произведений, которые представленные здесь молодые люди могут создать в будущем».

Я пригласил Борхеса прочитать несколько лекций о литературе гаучо, и он согласился. Он мог говорить о чем угодно и никогда не важничал. В свои 66 он сел на автобус в Буэнос-Айресе и восемь часов ехал ночью до Санта-Фе. Однажды мы опоздали на лекцию: когда я заехал за ним в гостиницу, он попросил помочь ему побриться. Борхес был агностиком, но каждый вечер читал «Отче наш», потому что обещал это матери, и умер, приняв последнее причастие. Разве может быть бездуховным человек, который написал:

Кроме школьных друзей были еще приятели из прихода Сан-Хосе-де-Флорес. Мы стали чаще встречаться после того, как я окончил три первых курса. Мы проводили время вместе, устраивали вечеринки и праздники. Моя сестра Марта обручилась с парнем из нашей компании.

На празднике с друзьями и родственниками

(моя сестра Марта первая слева вверху, я внизу справа)

Я в то время увлекся двумя девушками: одна была из Флореса, из нашего прихода, а другая из баррио Палермо – это своего рода Маленькая Италия Буэнос-Айреса с площадью Италии в центре, где установлена конная статуя Джузеппе Гарибальди. Я познакомился с той девушкой, потому что наши отцы дружили и семьи часто встречались. Но это не были «официальные ухаживания» – мы просто гуляли вместе, танцевали танго. Мне было 17, и я уже чувствовал призвание к священству. Обе эти дамы еще живы, и я встречался с ними, уже будучи епископом: одна стала старостой прихода в баррио Кабальито, у нее муж и дети; другая по-прежнему живет в Палермо, тоже с прекрасной семьей.

А еще раньше, в детстве, я был влюблен в девочку из Флореса. Я позабыл об этой нежной истории, но мне напомнили о ней вскоре после избрания Папой. Это была моя одноклассница из начальной школы, Амалия Дамонте. Я написал ей письмо, в котором заявил, что мы должны пожениться: ты или никто, и для убедительности нарисовал белый домик, который собирался купить для нас двоих. Невероятно, но та девочка сохранила рисунок на всю жизнь. Она жила на улице Мембрильяр в нескольких метрах от нас, ее семья тоже была родом из Пьемонта. Но, несмотря на общие корни, у ее мамы, видимо, были другие планы: едва я появлялся в поле зрения, как она хваталась за метлу, чтобы прогнать меня.

Это была обычная, простая эмоциональная и социальная жизнь – сначала детская, потом подростковая и юношеская. Игры, учеба, развлечения, прогулки с друзьями, первые любовные порывы.

Вместе с тем жизнь во всей своей сложности приберегала и горькие, печальные истории – о несправедливости, о трудностях и проблемах, в том числе семейных. Например, такие, как история тети Розы.

Роза Гонья приходилась старшей сестрой моей бабушке по материнской линии. Она жила в одной из комнат большого дома на улице Бокайува, расположенной рядом со столярной мастерской дедушки.