Надежда: Автобиография - Хорхе Марио Бергольо

Никто не спасается в одиночку

Наконец мы получили дипломы. В декабре 1955 г. наша группа успешно завершила учебу и устроила большой выпускной бал. Закончилась и работа в лаборатории. Вместе с летом настала пора принимать решения, а я не знал, как заговорить об этом с родителями. Особенно с матерью, ведь она была уверена, что я поступлю в университет и стану врачом.

Начинать разговор мне не пришлось, потому что мама опередила меня. В один из ноябрьских дней она поднялась на чердак над террасой, где я устроил себе убежище, чтобы заниматься в тишине, подальше от шума и гама комнаты, которую делил с братьями. Мы, дети, сами поддерживали порядок, так что маме не нужно было у нас прибираться. Ее вела ко мне интуиция, любопытство и смутное подозрение о чем-то, что ускользало от ее понимания. Может быть, на чердаке она могла найти этому объяснение. Она обнаружила там множество книг, но совсем не тех, что предполагала увидеть: в основном богословские труды, некоторые на латыни.

Когда я вернулся, мама уже ждала меня. Вид у нее был недовольный. «Разве ты не собирался стать врачом?» – спросила она. Я ответил, что думаю и о другом пути: по-прежнему хочу лечить, но не тела, а души. Этот ответ ее не обрадовал. Она настаивала на университете: «Сначала получи образование, а потом решишь, чем заниматься». Это была не ссора, а откровенный, напряженный разговор, но мама так и не изменила своего мнения. Она даже не проводила меня потом в семинарию и не пришла на церемонию облачения в сутану.

Нельзя сказать, что наши отношения ухудшились, и я, конечно, не перестал быть одним из пяти пальцев ее руки, как она говорила о своих детях. Просто таким образом она показывала, что не согласна ни со способом, ни со временем моего выбора, но я волен решать сам. Мы не ругались, но виделись, только когда я приезжал домой, – мама ни разу не навестила меня в семинарии. Она лишь вместе с отцом сопровождала меня в Кордову, когда я вступал в Общество Иисуса (Орден иезуитов), да и то поначалу вела себя довольно сдержанно.

С папой все было проще. Он сказал: если я действительно чувствую, что это мой путь, то он счастлив за меня. Но нам нужно было обсудить это всем вместе. Я решил обратиться к отцу Поццоли и обо всем ему рассказать. Он выслушал меня, велел молиться и положиться на волю Божью, а затем благословил именем Марии Помощницы.

Через несколько недель кто-то из домашних предложил спросить совета у отца Поццоли. Он был духовником нашей семьи, священником, который крестил меня 19 лет назад… И я с самым невинным видом согласился: да, конечно, отличная мысль.

Это было 12 декабря 1955 г. Родители отмечали 20-ю годовщину свадьбы. Сначала была месса в церкви Сан-Хосе-де-Флорес, на которой присутствовали только мама с папой и мы, пятеро детей. Мессу служил отец Поццоли. Потом все вместе отправились завтракать в кондитерскую La Perla de Flores на проспекте Ривадавия, на углу с Ривера Индарте, неподалеку от церкви. Папа пригласил и отца Поццоли, который, догадываясь о предстоящем разговоре, согласился без колебаний.

Молодой семинарист в Вилья-Девото

В разгар завтрака на стол подали главное блюдо – мое призвание. Отец Поццоли начал издалека. Университет – это, конечно, прекрасно, сказал он, образование всегда важно, но надо прислушиваться к Господу и принимать то, что Он посылает… Не занимая ничью сторону, он принялся рассказывать истории разных призваний, а под конец – собственную. Рассказал о том, как быстро прошел путь от иподиакона до диакона и священника, как этот выбор подарил ему то, о чем он и не мечтал…

Он не стал прямо говорить родителям, чтобы они отпустили меня в семинарию, не требовал немедленного решения. Это было бы не в его характере. Он просто прояснил мысли и смягчил сердца, используя разные аргументы. Испанцы сказали бы: «Немного извести, немного песка» (Una de cal y otra de arena). Остальное сложилось само собой.

В начале 1956 г. я поступил в епархиальную семинарию Непорочного Зачатия в Вилья-Девото. Но сначала, разумеется, рассказал о своем намерении бабушке с дедушкой.

«Я всегда знала, что ты не согласишься на заурядную жизнь и у тебя есть высокие амбиции, – сказала бабушка Мария и напомнила, как однажды в детстве я захотел прочесть книгу Джозуэ Кардуччи[97] из папиной библиотеки, чего бы это ни стоило: – Хоть тебе было трудно понять ее, ты не сдавался».

Бабушка Роза, которая все знала заранее, но не показывала вида, просто сияла от счастья: «Если чувствуешь, что Бог зовет тебя, – это чудесно». И добавила, что двери дома всегда открыты для меня, если я решу вернуться.

Как и в школе-интернате, я полностью погрузился в жизнь семинарии: евхаристии, молитвы, футбол, учеба. Хуан Карлос Сканноне, иезуит, один из крупнейших представителей народной теологии, преподавал нам греческий и литературу. Мы жили в общине, как в интернате, домой нас отпускали только на выходные. Меня сразу назначили наставником младших воспитанников, поступавших в семинарию в 12 лет.

Семинария мне нравилась, но я оставил ее. Вернее, меня вынесли оттуда на носилках, при смерти, – как говорится, «ногами вперед». В августе 1957 г. по семинарии прокатилась эпидемия азиатского гриппа, который в тот год унес миллионы жизней по всему миру. Заболели все. Но если мои товарищи через четыре-пять дней вставали на ноги, то мне становилось только хуже. Температура зашкаливала и не думала спадать. Наш врач, которого мы, семинаристы, красноречиво прозвали Животным, знал всего три способа лечения: слабительное – от любых болей в животе; йод – от ран и аспирин – от всего остального. Санитар, бывший машинист паровоза, полностью одобрял эти назначения и дозировки. В те дни дедушка с бабушкой по отцовской линии готовились отметить золотую свадьбу – торжество по случаю 50-летия совместной жизни намечалось на 20 августа, но я на нем присутствовать уже не мог. Наконец префект (один из наставников), молодой священник, рукоположенный два года назад, взял дело в свои руки: «Я отвезу тебя в больницу», – сказал он. Меня экстренно госпитализировали в Сирийско-Ливанскую больницу в Вилья-Пуэйрредон.

Я появился на свет только потому, что мои бабушка с дедушкой не сели на корабль «Принцесса Мафальда». А выжил главным образом благодаря одной монахине.

Доминиканка Корнелия Караглио, настоятельница монахинь, работающих в больнице, сразу взяла меня под свой особый контроль – попасть в ее руки было истинным благословением. Это была опытная, образованная женщина, в прошлом – учительница в Греции. Она мгновенно оценила тяжесть моего состояния и вызвала специалиста, который откачал из моей плевральной полости полтора литра жидкости. Я начал медленное,