Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

смерть мобилизованного как-то более ужасна и несправедлива, чем смерть человека, дом которого разрушает ракета, или чем смерть «обычного» солдата – смерть всегда смерть и странно ранжировать ее по степени несправедливости. Но чем они друг от друга действительно отличаются – если человек погибает на войне, его смерть обезличена, можно и в графе о причине ее так и написать «война» и дальше уже выяснять, на чьей стороне в этой войне правда, кто соблюдает обычаи и традиции, а кто нет, и так далее. Когда человека лишают свободы и отправляют на передовую без должного обучения и должной защиты, что повышает до максимума риск погибнуть – это история не про войну, это преступление, совершаемое в мирной жизни и укладывающееся в набор определений из уголовного кодекса, то есть в самом прямом смысле – тот мент у метро, военком, Шойгу, Путин и прочие – это та самая группа лиц, которая по предварительному сговору планирует и совершает умышленное убийство, тяжкое уголовное преступление. У каждого погибшего мобилизованного есть конкретные убийцы в родных местах. Война в этом случае – только орудие убийства, само преступление совершается не на войне. Пока говорят о десятке погибших мобилизованных, и в сравнении с общевоенной статистикой это выглядит, чего уж там, не очень впечатляюще, но статистика ведь как раз примиряет со смертью, обезличивая ее, а тут – пусть десять, но именно умышленных убийств. Серийные убийцы, маньяки, на счету которых всего несколько трупов, обычно остаются в мировой криминальной истории. У маньяка Зодиака было пятеро подтвержденных жертв, о нем до сих пор снимают кино и пишут книги. Чем наши маньяки отличаются от Зодиака?

Наверное, это несправедливо по отношению к остальным жертвам войны, к тем, кого убили после 24 февраля, к тем, кто погибал в течение восьми предыдущих лет. Но все же именно мобилизация и именно первые смерти российских обывателей, насильно отправленных на фронт, меняют статус самого российского государства и в сочетании с немотивированной агрессией этой войны (какова цена разговорам о защите родины и о том, что нам не оставили выбора – понятно с самого начала) окончательно превращают государство в колоссальную банду, живущую по криминальным законам, соединенную кровавой круговой порукой и не заслуживающей ничего другого, кроме самого обычного, по уголовным статьям, суда. Здесь уже не остается места ни для политики, ни для истории, ни для географии. К тому, как ведет себя сегодня со своим народом российское государство, относиться можно только как к уголовному преступлению, не имеющему ни срока давности, ни смягчающих обстоятельств, и даже если главный преступник, судя по многим признакам, невменяем, то остальные участники банды за диагнозами не спрячутся.

Расстрелянных на белгородском полигоне вряд ли запишут в погибшие на войне. Играть со статистикой и учетом российское государство умеет, и опыт моряков крейсера «Москва», формально тоже погибших не на войне, будет применим теперь и к этим пятидесятилетним мужчинам, убитым под Белгородом. Пытаясь привести трагедию к своим риторическим стандартам, государство практически сразу же объявило о теракте, потом откуда-то всплыло «движение “Атеш”», и хотя описание случившегося со всеми подробностями, именами и фотографиями довольно быстро и убедительно перебило официальную версию (которую военкоры успели даже снабдить подробностями в виде ичкерийского флага, якобы привезенного таджиками с собой на полигон), кто назовет белгородское массовое убийство каким-то особенным чрезвычайным происшествием, влияющим на ход войны или на его восприятие в общественном мнении? Мобилизованные гастарбайтеры, убивающие мобилизованных пенсионеров (в официальных новостях везде подчеркивается, что это «добровольцы-контрактники», но ведь и у мобилизованных в документах не пишут «схвачен у метро» или «увезен на фронт силой») – вообще-то да, это ужас, но видимо, сама общая картина происходящего уже такова, что порог серьезного, настоящего потрясения уже сместился до каких-то рекордных отметок, и чтобы всерьез напугать общество, нужно или на порядок большее количество жертв, или, скажем, более нетривиальное орудие убийства – условно, бензопила еще может удивить, а пулемет уже не впечатляет.

Возможно, это и есть главная новость – когда все обязательные признаки большого ЧП есть, а само ЧП не выходит за пределы допустимого уже уровня ада в новостном потоке. Война проверяет на прочность государство и общество по всем возможным пунктам, и на белгородском полигоне в одной точке сошлось, кажется, вообще все, что есть или было в центре внимания в последние годы – от шутингов до миграционных вопросов. И как бы нехорошо это ни звучало, сам расстрел выглядит как нечто максимально естественное в сложившихся условиях. Было бы странно, если бы между армейскими офицерами и мобилизованными с самого начала установились гармоничные и добрые отношения. Было бы странно, если бы мобилизованные гастарбайтеры нашли общий язык с «обычными» товарищами по военному несчастью. Было бы странно, если бы попытка массового убийства была остановлена на этапе первого движения руки к пулемету. Это было бы странно, а два десятка трупов – это как раз логично и ожидаемо.

Уж к концу-то октября, на восьмом месяце войны объективная реальность в том и состоит, что у государства не обнаружилось ни одной сферы его деятельности, в котором оно было бы состоятельно. Даже если считать мобилизацию верхом государственного безумия, имеет значение и то, насколько неадекватна и миграционная политика, и внутриармейские порядки, и степень застрахованности от межнациональных или межрелигиозных столкновений. Нет вообще ничего, о чем можно было бы сказать, что вот с этим у государства все в порядке. Экстремальный тест системы показывает, что прогнило, не работает или работает, но не так, как задумано, вообще все, что у них есть. Даже в сферах, не замыкающихся впрямую на войну – например, во внутренней политике, тестом для которой стали референдумы на завоеванных территориях (ныне, кажется, уже начисто забытые даже на уровне официальной риторики), – нет ничего, о чем можно было бы сказать «ну хотя бы это они умеют». Не умеют, не получается.

И по всей логике из этого неумения, соединенного теперь с невезением, должен следовать вывод о неизбежности большой военной неудачи, которая повлечет за собой и разрушение или трансформацию системы, но вообще-то нет – в уравнении есть переменная, никак не связанная с эффективностью системы и талантами ее менеджеров. Эта переменная – цена войны, и по мере событий она возрастает, включая в себя все ежедневные жертвы от пассажиров того «кадиллака» на Крымском мосту до расстрелянных под Белгородом мобилизованных.

Конечная цель войны сама по себе неясна, но по ее поводу хотя бы можно