Владимир Васильев - Грёзы о закате

       Из соседнего помещения хозяин притащил бадью с тёплой водой, выдал обмылок и, наказав смыть грязь, ушёл за мазями.

       Человека можно лишить буквально всего - и тогда он понимает ценность простых радостей, а потому мытьё головы и тела после всех мытарств, хождений и злоключений казалось Алесю дивным событием. Раза два он порезался при бритье. Ощупывая чисто выбритый подбородок, он был на верху блаженства. Но наибольшее блаженство он испытал, когда травник обильно нанёс и втёр в его кожу чудодейственную мазь и щедро промыл какой-то жидкостью заплывший глаз.

       - Во дворе не спрашивай меня ни о чём, - оповестил травник, - обетом молчальника связан. Устал от братьев. Посиди-ка пока, дай мази впитаться. А я ополоснусь.

       Уже голый, он вернулся с наполненной бадьёй. Намыливая тело, повернулся спиной к Алесю, и тот увидел на спине божьего человека следы от кнута, причём рубцов и бугров было множество.

       - За что же ты, Козьма, пострадал так? Что за звери хлестали тебя?

       - За побег. Служил некогда в армии стратига Агеласта. Могли и казнить, да вот повезло. Агеласт и ныне мой патрон. Не забывает меня.

       - Сколько лет ты монашествуешь?

       - Десять, а до этого пять лет в рабстве да в армии пребывал. Там тоже людей исцелял. Приспел, Алесь, ты в самую пору. Отныне ты не раб, а помощник мне. После исцеления будешь вспомогать. Завтра, в моё отсутствие, вотрёшь мазь и промоешь глаза. Оставлю снадобья на столе. Во двор выходи лишь за водой да по надобности, - у монаха во взоре проклюнулось любопытство, и он повторил самый первый вопрос, что задал ещё на рынке: - Кто же так искусно зашил тебе рану на животе?

       - Не знаю его имени. Зашил ладно, - полюбовавшись почти незаметным швом и подумав, что ненужное многознание доставит целителю многие печали, добавил со вздохом: - Отблагодарил его.

       Целитель же продолжил дознавание:

       - Речь твоя необычна. В какой земле твой род проживает?

       - С запада я пришёл.

       - Ходил ещё юнаком с моим наставником по нашим городам и селищам, - целитель усмехнулся, - встречал абодритов, велетабов, варинов, поморян и иных, но несть там народа, что речет такие глаголы. Вижу, ты такой же молчальник. Будь по-твоему. Пожелаешь - поведаешь.

       Монах облился напоследок водой из лохани и, обмотав себя простынёй, велел рабу, возведённому в ранг помощника, одеть принесённые сандалии и следовать за ним. Без единого звука указал на удобства во глубине двора и колодец неподалёку от огорода.

       В келье помощнику было выдано бельё, брюки, ряса, подрясник. Всё - чёрного цвета, всё - из шёлка или тонкого льна. Впору оказались и сапожки из кожи. Хозяин по комплекции особо не отличался от помощника.

       Пришёл запыхавшийся хромец и уже одобрительно взглянул на вселившегося в келью раба в чёрных одеяниях. Хохотнув, о чём-то коротко сказал целителю. Хозяин спешно покидал склянки и иные вещи в кожаный мешок. Дав помощнику наказ самому приготовить ужин, исчез до позднего вечера.

       Лекарь воротился, когда помощник уже спал. Рано утром, отведав блюдо из фасоли с кинзой и соусом, с усердием приготовленное для него накануне, выставил лечебные снадобья для Алеся и отправился за травами.

       Вернулся травник, промокший до последней нитки, только к полуночи. Даже при неровном свете плошки он определил, что пациент удивительно быстро пошёл на поправку. Впрочем, по-прежнему испытывал временами головные боли. Козьма был взбудоражен происшествиями и не уснул, пока не поведал помощнику события прошедшего дня и, отчасти, своей жизни.

       Речь Козьмы поначалу изумляла пациента и вызывала невысказанные вопросы: с какой стати и из каких соображений умной головы лекарь стал проявлять доверие к рабу, совершенно чужому человеку со странностями? В тот момент, когда травник вещал о диалогах, что вёл сам с собой время от времени, Алесь невольно подумал, что от одиночества, в котором пребывал его хозяин, запросто можно ошизеть, и спросил себя повторно, что, всё-таки, за мотивы у Козьмы? Сам-то Алесь, пожалуй, никогда и никому не раскрывал так полно свою душу. А потом решил: да чёрт с ними, с мотивами, что руководят лекарем! Всё когда-нибудь прояснится.

       Внимая речам монаха, вникал Алесь в их смысл, и его сердце стало наполняться состраданием к человеку, столь много испытавшего и претерпевшего.

       Подлив масла в плошку, он достал тетрадку и, поглядывая время от времени на уснувшего травника, приступил к изложению пересказа услышанного. Возникавшие дилеммы в отношении написания некоторых слов он решил в пользу традиции и привычки, приобретённой в 'первой' жизни: например, называл болгар болгарами или булгарами, а не 'волгарями', как лекарь, а ромейского императора - базилевсом, а не 'василевсом'.

       В Ромейской империи солнце совсем не милосердно, и люди, палимые его лучами, не склонны к состраданию. А то христианское милосердие, что они выказывают иногда, всего лишь лицемерие. Человеку с Севера, Дажьбожьему внуку и служителю Велеса, здешнее солнце как вечная пытка...

       Так говорил Козьма. Или примерно так, ибо меж словенским и русским языками "дистанция огромного размера". Многое в этом тёмном средневековье, не исключая плетения словес, порождаемых монахом, представлялось Алесю нелепым. Несуразным ему как атеисту казалось вечное противоборство двух религий, изо дня в день происходящее в душе его хозяина, и он не стал скрывать своё недоумение:

       - Удивляешь меня! Как ты можешь сочетать в своей душе несочетаемое? Верить в Христа и языческих богов?

       - Поведаю тебе о том, что было сегодня и в минувшие времена. А ты внимай моему слову да не перебивай меня.

       Вряд ли возможно по-русски воссоздать красоту речи Козьмы. Алесь к этому и не стремился, когда скрипел пером по листам пергамента. А смысл слова монаха был таков:

       День радовал Козьму, а точнее говоря, обещал утешенье изнывающей от жары физической плоти человека, именовавшим себя и только про себя Ведиславом. Судя по приметам, следовало ожидать благословенного дождя. Ведислав, искусный травник и целитель, известный в кварталах Константинополя под именем Козьмы, не чуждым для ромейского слуха, но выдававшим иноземное происхождение целителя, шёл пешком, возвращаясь в монастырь по давным-давно изведанному и хоженому пути, - местами каменистому, местами среди каштановых или оливковых рощиц, пастбищ, пшеничных полей, на которых в этот первый день иуния уже зрели хлеба, - ощущая как приятную его душе усталость после сбора трав, так и душистые запахи с созревающих к жатве нив, а Феодул, помощник келаря, назначенный игуменом "для сопровождения брата Козьмы" (а в действительности, для надзора за ним на время сбора лекарственных трав), ехал, покачиваясь в седле на монастырской кобыле, и, время от времени, снисходительно и с пренебрежением посматривал сверху на травника.