Сергей Лукьяненко - Дозор (5 романов)

— А можно не говорить обо мне в третьем лице? — спросила я. — И таким тоном!

— Извини, девочка, — Карл Львович вздохнул. — Но я говорю правду.

Эдгар бережно отпустил мою руку. Сказал:

— Алиса, ты не переживай. Может быть, руководство что-нибудь придумает. Кстати, о прожаренном мясе… я голоден как зверь.

Лемешева кивнула:

— Пойдем в какое-нибудь бистро.

— Подождите меня, а? — попросила Жанна. — Душ приму, я вся в мыле… У меня даже ужасаться сил не осталась.

Я стояла, тупо слушая их разговор, и пытаясь ощутить хоть что-нибудь на уровне Иного. Увидеть свою подлинную тень, вызвать сумрак, почувствовать эмоциональный фон…

Пусто.

А про меня словно уже и забыли…

Будь на моем месте Жанна или Ленка — я бы тоже себя так вела. Ну не вешаться же, в конце концов, из-за чужого ротозейства? Кто меня просил отдавать все, до донца? Так нет… захотелось геройствовать!

Это все из-за Семена и Тигренка. Когда я поняла, с кем мы столкнулись — решила взять реванш. Доказать что-то… кому-то… зачем-то…

Ну и что теперь? Доказала.

И стала калекой. Куда большей, чем после схватки с Тигренком…

— Жанка, только быстро, — сказала Лемешева. — Алиса, ты с нами пойдешь?

Я повернулась к Анне Тихоновне — но сказать ничего не успела.

— Уже никто никуда не идет, — послышалось из-за спины. У Лемешевой округлились глаза, а я, узнав голос, вздрогнула.

У лифта стоял Завулон.

Сейчас он был в своем человеческом облике: худощавый, печальный, с немного отсутствующим взглядом. Многие из наших его только и знают — спокойного, неторопливого, даже скучноватого.

А я знаю и другого Завулона. Не сдержанного шефа Дневного Дозора, не могучего бойца, принимающего демонический облик, не темного мага вне классификаций, а веселого и неистощимого в выдумках Иного. Просто Иного — без всяких следов разделяющей нас пропасти, будто и не было разницы в возрасте, опыте, силе.

Было так когда-то. Было…

— Все в мой кабинет, — велел Завулон. — Немедленно.

Он исчез — нырнул в сумрак, наверное. Но перед этим на миг остановил взгляд на мне. Его глаза ничего не выражали. Ни насмешки, ни сожаления, ни приязни.

Но все-таки он посмотрел на меня, и сердце екнуло. Последний год Завулон вообще словно бы не замечал неудачливую ведьму Алису Донникову.

— И покушали, и помылись, — хмуро сказала Лемешева. — Пошли, девчонки.

То, что я села в сторонке, получилось случайно.

Ноги сами понесли меня в кресло у камина — широкое кожаное кресло, где я так привыкла сворачиваться клубочком и полусидеть-полулежать, глядя на работающего Завулона, на бездымное пламя в очаге, на фотографии, которыми увешаны стены…

И когда я сообразила, что невольно отдалилась от всех, занявших подобающие места на диванах у стены — было уже поздно что-либо менять. Только глупо бы выглядела.

Тогда я скинула босоножки, подобрала под себя ноги и уселась поудобнее.

Лемешева удивленно глянула на меня, прежде чем приступить к отчету, остальные даже взгляда себе не позволили — ели глазами шефа. Лизоблюды!

Завулон, откинувшийся в кресле за своим необъятным столом, тоже никак на меня не отреагировал. Внешне, по крайней мере.

Ну и не надо…

Я слушала ровный голос Лемешевой — докладывала она хорошо, коротко и четко, ничего лишнего не сказано, и ничего важного не упущено. И смотрела на фотографию, что висела над рабочим столом. Старая-престарая, ей сто сорок лет, она сделана еще коллоидальным способом — когда-то шеф мне подробно объяснял различия между «сухим» и «мокрым» методами. На фотографии — Завулон в старомодной одежде оксфордского студента, на фоне башни колледжа Крайст-Черч. Это подлинник работы Льюиса Кэрролла, и шеф как-то заметил, что очень трудно было уговорить «этого чопорного поэтического сухаря» потратить время не на маленькую девочку, а на собственного студента. Но фотография очень удачная, наверное, Кэрролл и впрямь был мастером. Завулон на ней серьезен, но в глазах живет тихая ирония, и еще он кажется гораздо моложе… хотя что для него полтораста лет…

— Донникова?

Я посмотрела на Лемешеву и кивнула:

— Совершенно согласна. Если целью нашей миссии было непременное освобождение задержанной — то образование круга силы и угроза жертвоприношения являлись наилучшим решением.

Помолчав, я скептически добавила:

— Конечно, если эта дура стоила таких усилий.

— Алиса! — в голосе Лемешевой зазвенел металл. — Как ты смеешь обсуждать приказы руководства? Шеф, приношу извинения за Алису, она переволновалась и несколько… несколько не в себе.

— Разумеется, — сказал Завулон. — Алиса, фактически, обеспечила успех операции. Пожертвовала всей своей силой. Неудивительно, что ей хочется задавать вопросы.

Я вскинула голову.

Завулон был очень серьезен. Ни тени насмешки или иронии.

— Но… — начала Лемешева.

— Кто-то только что говорил о субординации? — прервал ее Завулон. — Помолчите.

Лемешева осеклась.

Завулон поднялся из-за стола. Неторопливо подошел ко мне — я, не отрываясь, смотрела на него, но вставать не стала.

— Та дура, — сказал Завулон, — ни стоила таких усилий. Разумеется. А вот сама операция против Ночного Дозора была крайне важна. И все ваши боевые раны вполне оправданны.

Мне словно шило в одно место вставили…

— Спасибо, Завулон, — ответила я. — Мне будет легче прожить все эти годы, зная, что я выкладывалась не зря.

— Какие годы, Алиса? — спросил Завулон.

Странное дело… мы целый год вообще не разговаривали… я даже приказов от него лично не получала… а вот сейчас он заговорил — и в груди снова холодный колючий комок…

— Лекарь сказал, что я восстановлюсь очень нескоро.

Завулон усмехнулся. И — вдруг — протянул руку! И потрепал меня по щеке. Ласково… и так знакомо…

— Мало ли, что сказал лекарь… — миролюбиво произнес Завулон. — У лекаря свое мнение… а у меня свое.

Он убрал руку, и я с трудом удержалась, чтобы не потянуться щекой за ней следом…

— Думаю, никто не спорит, что Алиса Донникова в значительной мере обеспечила успех сегодняшней операции? — спросил Завулон.

Ага… хотела бы я посмотреть на того, кто возразит! Лишь Лемешева осторожно добавила:

— Мы все приложили значительные усилия…

— По вашему состоянию легко понять, кто и что приложил.

Завулон вернулся к столу. Но садиться не стал, лишь облокотился о столешницу, и замер, глядя на меня. Кажется — он внимательно меня прощупывал сквозь сумрак.