СМЕРШ – 1943 - Павел Барчук

Назаров перевернул первый лист и положил передо мной следующий.

— Пеленг есть, «летучки» работают. Но район — чертовы болота и лес. Овраги, бурелом. Искать этого «лесника», все одно что пытаться рассмотреть иголку в стоге сена. Нам нужен ключ. Алгоритм. Если поймем, что они передают, узнаем их цели. Место нахождения. Появится возможность взять тепленькими. Не понятно, связан этот «Лесник» с налётами или нет. Нужна ясность. Так что, давай.

Майор надел фуражку, поправил портупею и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла.

Я остался один на один с папкой. И с Котовым, который молча наблюдал за мной слишком уж внимательным взглядом.

Керосиновая лампа, подвешенная над столом, немилосердно чадила. Стекло давно покрылось черной жирной копотью, и желтый, дрожащий язычок пламени едва пробивался сквозь этот нагар.

Свет отбрасывал на бревенчатые стены пляшущие, изломанные тени. Придавал оперативной комнате зловещего антуража. Ну или мне так казалось.

Я вообще старался не думать о случившемся. Чего уж теперь? Попал и попал. Обратно не отмотаешь. Гораздо больше беспокоило текущее положение дел. Конкретно в данный момент — чертова радиопередача. Если разберусь с ней, покажу себя как отличного спеца. А мне это сейчас ой как надо.

На улице только начало вечереть. За окнами, наглухо закрытыми ставнями, тихонечко сгущались сумерки.

Я уже больше часа пялился на чертов шифр и не мог найти «хвостик», за который можно уцепиться. Потянуть.

Глаза слезились, словно в них насыпали песка. В башке монотонно гудело. Каждый удар сердца отдавался тупой болью в затылке. Треклятая контузия дает о себе знать.

Капитан Котов устроился рядом, за соседним столом. Он изучал карту-километровку, подсвечивая её карманным фонариком. Водил по бумаге незажженной папиросой, что-то соображал, беззвучно шевеля губами.

Странное дело, но капитан вообще не задавал мне вопросов. Типа, где служил? Как жил? Почему в штабе оказался? Либо ему не интересно. Что вряд ли. Всё-таки новый человек в его группе появился. Либо капитан просто наблюдал за мной. Я периодически замечал, как его внимательный взгляд на доли секунды отрывался от карты и сверлил мою физиономию.

На заднем фоне, создавая контраст с нашей напряженной тишиной, раздавался демонстративный грохот, бубнеж и треск углей в буржуйке.

У раскаленной печки возился новый персонаж. Еще один член группы Котова. Он появился почти сразу после спешного отъезда Карася и ухода Назарова.

Старший сержант Сидорчук. Степан Ильич. Основательный мужик лет сорока, с простым, широким лицом деревенского тракториста, дубленым ветром и солнцем.

Руки у него были под стать физиономии. Большие, с въевшимся в кожу маслом и следами мазута. Сидорчук в нашей группе отвечал за транспорт. Что, собственно говоря, и стало причиной его сильного недовольства. А он был не просто недоволен. Его распирало от праведной, с точки зрения самого Сидорчука, злости.

Раздражение старший сержант вымещал на банке тушенки. Вскрывал ее трофейным немецким ножом с таким остервенением, словно вспарывал брюхо лично Гитлеру.

— Нет, ну ты погляди, а? — бубнил Степан Ильич себе под нос, но так громко, чтобы наверняка слышали и я, и Котов. — Карась, черт патлатый! Прохвост! Ускакал на поиски с Сенькой! А Сеня кто? Салага! Без году неделя за баранкой, он же карбюратор от трамблера не отличит! Он же в темноте свой хваленый «Виллис» в первой канаве посадит! А что тот «Виллис»? Что тот «Виллис», спрашиваю? Жестянка американская! Никакой надёжи.

Ильич с грохотом поправил котелок на буржуйке. Взял алюминиевую ложку и начал методично, со скрежетом, мешать его содержимое.

Шкряб… Шкряб… Шкряб…

Звук был невыносимым. Он ввинчивался в мой больной мозг, как сверло.

— А я? Половину жизни за рулем! Любую машину с закрытыми глазами переберу, хоть нашу, хоть трофейную! Эту местность как свои пять пальцев знаю, каждую кочку, каждый овраг. Обидно. Как простая работа — гайки крутить, грязь месить, — так Ильич. А как на оперативный выезд, так молодых берут. Почему Карасев Сеньку взял? Потому что тот гогочет дурак-дураком и скалится без перерыва? Вот они там вдвоём теперь байки травят друг другу, папиросы курят. А я, может, опытом помог бы! Нюх у меня, может, имеется!

Котов упорно делал вид, будто совсем не замечает возмущения Степана. Но звук, с которым ложка елозила по котелку, начал доставать и его. Папироса застыла в одной точке на карте. Капитан медленно поднял тяжелый взгляд.

— Что ж это за справедливость такая, я вас спрашиваю? — Ильич как раз набрал воздуха в легкие и пошел на новый круг стенаний.

— Хватит бухтеть, Сидорчук, — осадил его Котов. Спокойно, но так, что водитель сразу притих. — Карась Сеньку взял, потому что тот под рукой был. Так товарищ Назаров распорядился. А ты нам здесь нужен. На хозяйстве. Мы сейчас тоже поедем, если лейтенант что-нибудь родит.

Капитан посмотрел на меня. В его взгляде мелькнула насмешка:

— Ты же родишь, лейтенант?

Я открыл рот, собираясь ответить что-нибудь этакое, но Котова не особо волновало мое мнение. Он снова переключился на Степана:

— Так что давай, кашеварь. Война войной, а жрать хочется до одури.

— Будет каша, товарищ капитан, — Сидорчук обиженно посопел пару минут, потом добавил уже мягче. — Гречневая. Царская. А Карась пусть сухари грызет всухомятку. Вместе с Сенькой.

Ильич взял открытую банку, с чавканьем вытряхнул ее содержимое в котелок. По комнате поплыл густой, сытный, одуряюще вкусный запах — говядина с лавровым листом и черным перцем, застывшая в янтарном жиру.

Мой желудок предательски заурчал, скрутившись в узел. Напомнил, что в этом теле я не ел уже давно. Судя по ощущениям и тому, как сосало под ложечкой, не меньше суток. А может, и двое.

Я глубоко вздохнул, пытаясь отогнать мысли о еде, и снова уставился в эти чертовы листы с перехваченными радиограммами.

Бесит!

Чувствую, что-то с ними не так. Интуиция орет: «Здесь подвох!». А что именно — понять никак не могу. Глаз замылился.

На первый взгляд — абсолютный, безнадежный хаос. Бесконечные колонки пятизначных групп цифр, напечатанные на плохой, серой газетной бумаге.

11010 01401 11000 60101 00091 10110…

Я с силой потер виски, пытаясь разогнать кровь. Контузия давила на череп изнутри. Мысли ворочались тяжело, как жернова, перемалывающие песок. Буквы иногда расплывались, превращались в черные пятна.

Нужно переключить мозг. Повернуть всю ситуацию под другим углом. Посмотреть