Храм - Клод Опусов Старший

море, горны стояли кольцом. Мехи из козьих шкур качали по четверо на мех, сменяясь, и к полуночи у всех горели плечи. Хирам стоял у летки босой. Перед тем как пробить её, он сказал слово своему богу — тому, кто у тирян учит медников и живёт в воде. Имени парень не назвал: в Тире его говорят только у горна. Медь пошла по желобу в землю — светясь, толчками, как вода Гиона выходит из-под скалы, будто кто-то внизу дышит. Лили до света. Зарево, говорил парень, видели в Сокхофе и за рекой, и в Сире люди всю ночь сидели на кровлях. Обжёгся он в ту же ночь: когда медь пошла, земля над формой треснула и плюнула огнём, и он подставил руку, чтобы не попало на Хирама. Волов отливали потом, по одному, и к двенадцатому он перестал бояться.

Тот, кто живёт в воде, в нашем списке табличек один — тот, чей дом — Воды. Кладу рядом и дальше не иду.

Потом я сосчитал дни: в ту ночь я был на стене — не для счёта, просто не спалось. На восходе, за горами пустыни, стояло красное: низко, широко, и оно дышало. В счёт я его не вписал. Огни постов ровные и не дышат.

Кончив всё, Хирам ушёл в Тир, к своему царю. Подмастерье ушёл к матери, в Неффалим; рука у него зажила, а два пальца так и не гнутся.

Золотое для Святого — жертвенник, стол для хлебов предложения, десять светильников, по пять справа и слева перед Святым святых, чаши и щипцы — делали в городе; это мы принимали поштучно, как принимаем всё, что входит в Святое. Святыни Давида — серебро, золото, сосуды — и свои святыни царь внёс в сокровищницы Дома, и отец вёл им счёт. Что лежит в нашем ларе — венец и запястье Саула, запястья отроков Адраазара, — царь не спросил. Осталось в ларе.

Свой дом царь строил тринадцать лет. Дом леса Ливанского — сто локтей в длину, на трёх рядах кедровых столпов; рядом — притвор престолов, где царь будет судить, его собственный дом и такой же — для дочери фараона. В основание легли камни по десять локтей. Когда дом дочери фараона кончили, царь поднял её из города Давида к себе наверх. Носилки несли мимо нашего шатра; египетские служанки шли следом и пели на своём языке. Песни у них не наши.

Свой — тринадцать, Божий — семь. Пишу без зла: дом царя больше Дома Господа — сто локтей против шестидесяти, — и жить в нём многим, а в Доме Господа не живёт никто. Но счёт лет лежит на связке, и шесть лет из него я не вычеркну.

Притвор суда царь поставил между Домом Господа и своим домом. От кого ему правда, он сказал в Гаваоне сам: просил сердце слышать.

Тринадцать лет Дом Господа стоял готовый и пустой. Ковчег оставался в шатре на Сионе, в шестистах шагах, и за ним не шёл никто: царь строил свой дом. Отец в новомесячия поднимался к Дому в облачении и наперснике и стоял у дверей Святого святых. Двери из можжевельника стояли открытыми; внутри было темно, и в темноте — крылья от стены до стены, а под ними ничего. Я поднимался следом и считал его вдохи на подъёме: в первую осень он отдыхал один раз. Однажды у дверей он сказал, не оборачиваясь: у горы Шатёр поставили в один день, и в тот же день его покрыло облако. Больше он ничего не сказал.

Сгиба не спросил никто. Царь не спросил, нести ли Ковчег и когда. Мы не спросили тоже. Отец мог открыть сгиб в любую ночь — вопрос на одно слово, — и не открыл; почему, я его не спросил. Это против нас: тринадцать лет Дом стоял без Ковчега, и ни царь, ни Хранители не спросили, так ли надо. Над Домом тринадцать осеней стоял только огонь поста, как прежде над током.

В седьмую осень пустого Дома в царском доме взяли жену Ровоаму, сыну царя: Фамарь, дочь Авессалома. Имя ей дали когда-то по тётке — так записал отец, когда она родилась, — а в царском доме её зовут по бабке, матери Авессалома: Маахой, как звали дочь Фолми, царя Гессура. Писцы так её и пишут: Мааха, дочь Авессалома. Свадьбу играли в царском доме; до шатра донеслось только, как пели. Через три года она родила Ровоаму сына, Авию.

Отец в тот вечер достал свою табличку об Авессаломе — ту, где сказано, что дочь его выросла очень красивой, — и приписал на краю две строки. Я держал светильник. Последние слова он сказал вслух, пока писал: остаток на земле у Авессалома, выходит, остался.

Свой дом царь кончил на тринадцатый год. Отцу было без малого восемьдесят, и на подъёме к пустому Дому он отдыхал уже трижды.

После двадцати лет — столько строились оба дома, Божий и царский, — царь собрал к себе в Сион старейшин Израиля, старших всех колен и князей отцовских домов от Дана до Вирсавии, чтобы поднять Ковчег завета Господня из города Давида. У писцов царя так и записано: из города Давида — это Сион. Последние слова писец прибавил для тех, кто будет читать потом, чтобы не спутали, откуда несли. Спутали скоро; об этом в конце. Было это осенью, в месяц, который писцы зовут Афанином. У царя свои месяцы, у нас свои, и сводить их я не берусь.

Старейшины три дня сидели у царя. На четвёртое утро, до света, когда у шатра уже стояли с жертвенным скотом, царь пришёл к нам один, как приходил его отец, и стал у черты: сгиб к царю не носят, к сгибу приходят сами. Отец вышел к нему в облачении. Ему было восемьдесят лет, и наперсник лежал на нём так же ровно, как в вечер, когда дед затянул на нём шнуры. Он спросил царя, за кого тот спрашивает. За Израиль. Спрашивать надо так, сказал отец, чтобы ответ уместился в одно слово. Царь умеет говорить долго и хорошо; тут он подумал недолго и спросил одним словом: нести?

Светильник прикрыл я, полой плаща: чужой свет сгибу мешает. Отец раскрыл сгиб, где лежат Явление и Истина. Свет поднимался медленно и встал весь. Как из света выходит слово, писать нам не велено. Вышло одно, и отец сказал его вслух: