МУР 1951 - Сим Симович
— Значит так, — Вера опустилась во вращающееся дубовое кресло, с легким стуком положила перед собой увесистую деревянную линейку и раскрыла конторскую тетрадь. — Капитан Громов садится за машинку. От вас требуется поминутная хронология ваших негласных контактов с агентурой за последние трое суток. С указанием оперативных псевдонимов, времени передачи информации и обоснованием, почему эти сведения не были внесены в формуляр литерного дела.
Костя с тоской посмотрел на железного монстра с клавишами, пошевелил узловатыми, привыкшими к спусковому крючку пальцами и сдавленно застонал:
— Вера Николаевна, побойтесь бога. Я ж на этой адской телеге печатаю одним пальцем, как дятел по мерзлой сосне. Да я до вечера первой страницы не одолею! Давайте я вам под диктовку наговорю, а машинистка из машбюро за десять минут нащелкает?
— Машинистки из бюро заняты материалами для прокурора города, Громов, — отрезала Шестакова, даже не подняв на него взгляда от бумаг. — А ваши художества я посторонним глазам показывать не намерена, чтобы не позорить честь муровского мундира. Будете печатать сами. В трех экземплярах, через копирку. Ошибетесь строчкой — вынимаете закладку и начинаете заново. Вопросы есть?
— Вопросов нет, есть только непреодолимое желание вернуться под автоматные очереди банды Горбатого, — пробурчал капитан, плюхаясь на стул и яростно вкручивая в валик машинки синеватый лист копировальной бумаги.
— А с вами, старший лейтенант Платонов, разговор отдельный, — Вера повернулась к Алексею, и ее строгие брови слегка сдвинулись к переносице. — Вы составляете схему боестолкновения. С привязкой к стационарным ориентирам, указанием дистанций в метрах, точек ведения огня и траекторий рикошетов. Вот вам масштабная линейка, карандаш и бланки рапортов. Начните с объяснения, на каком основании вы покинули территорию ведомственного лазарета до официального закрытия больничного листа.
Алексей сел за соседний стол, пододвинул бумагу и слегка наклонился вперед, глядя на девушку сквозь прищур ясных светлых глаз. Напряжение боя схлынуло, на смену пришла привычная мужская наглость, помноженная на природное обаяние, которое не раз выручало его в прошлой жизни.
— Вера Николаевна, — негромко произнес он бархатным, чуть хрипловатым голосом, аккуратно вращая в пальцах граненый карандаш. — А вам никто никогда не говорил, что в моменты праведного гнева вы выглядите совершенно неотразимо? Прямо как валькирия социалистической законности. Глаза горят, щеки пылают, коса эта потрясающая… Если бы преступники видели вас такой на допросах, они бы сами чистосердечные признания в трех экземплярах писали, лишь бы заслужить ваше снисхождение.
В кабинете на секунду повисла звенящая тишина. Даже стрекотание клавиш под пальцами застывшего Грача мгновенно оборвалось. Костя замер с открытым ртом, глядя на напарника с ужасом и восторгом одновременно.
Вера медленно подняла глаза от протокола. Ни тени смущения, ни девичьего румянца на ее породистом бледном лице не появилось. Напротив, темные зрачки следовательницы сузились, превратившись в два острых наконечника стилета. Она аккуратно положила авторучку на эбонитовую подставку, сложила пальцы в замок и посмотрела на Платонова с убийственной, кристальной ясностью:
— Товарищ старший лейтенант. Ваши неуклюжие кавалерийские ухаживания, почерпнутые, судя по всему, из дореволюционных бульварных романов, производят на меня ровно такое же впечатление, как вой мартовского кота на крыше прокуратуры. Вы находитесь не на танцах в парке Горького и не в привокзальном буфете. Вы находитесь при исполнении служебных обязанностей в присутствии следователя юстиции. Если вы попытаетесь еще раз заменить юридическую аргументацию дешевой ресторанной лирикой, я внесу запись о служебном несоответствии и попытке оказания морального давления на следствие прямо в ваше аттестационное дело. Вам все понятно, гражданин Казанова с пробитым виском?
Платонов замер, чувствуя, как уши начинают предательски гореть под тугой фуражкой. Отрезала так филигранно и жестко, что возразить было решительно нечего — профессионал высшей пробы, абсолютно глухой к любым сантиментам.
С противоположной стороны стола раздался подозрительный хрюкающий звук.
Грач сидел, вцепившись обеими руками в край пишущей машинки, и беззвучно трясся от душащего его хохота. Лицо капитана побагровело, из глаз брызнули слезы, а плечи ходили ходуном так, что деревянный стол ходил ходуном.
— Валькирия… — просипел Костя, тщетно пытаясь зажать рот рукавом плаща. — Слышь, Леха… Валькирия социалистической законности! Ой, держите меня четверо, сейчас лопну! Он к ней с козырей зашел, а она его, как первогодку-карманника, лицом в навозную кучу приложила!
— Громов, прекратите балаган и пишите! — строго стукнула линейкой по столу Вера, хотя в глубине ее темных глаз на долю секунды мелькнула еле заметная искорка торжества.
— Пишу, Верочка Николаевна, уже строчу вовсю! — выдавил Грач, утирая слезы и с глумливым наслаждением косясь на пунцового напарника. — Платонов, ты линейку-то держи крепче, герой-любовник. Черти траекторию своего позорного отступления. Тебе же русским языком сказали: мартовский кот ты, а не кавалер. Надо же было так жидко срезаться на ровном месте! Я этот твой подкат теперь до самой пенсии в каждой муровской курилке рассказывать буду, слово офицера даю!
Алексей тяжело вздохнул, стараясь сохранить остатки невозмутимости, поправил воротник кителя и опустил грифель карандаша на шероховатый казенный лист:
— Работай, Громов. Буквы на клавиатуре ищи, пока тебе пальцы в тисках не зажали.
— А я и ищу, — не унимался Грач, азартно клацая по тяжелым металлическим кругляшам. — Вот прямо сейчас печатаю: «В ходе негласного наблюдения старший лейтенант Платонов проявил чудеса словесной эквилибристики, но был наглухо нейтрализован бдительным следователем Шестаковой без применения табельного оружия».
Вера Николаевна лишь сухо покачала головой, вновь взяла перо и принялась с безукоризненной аккуратностью выводить ровные чернильные строчки, оставив обоих пристыженных сыщиков наедине с их скрипучими перьями, лязгающей машинкой и неизбежным, беспощадным бумажным возмездием.
Глава 5
За высокими сводчатыми окнами четвертого кабинета синева сумерек незаметно сменилась глухой чернильной темнотой октябрьского вечера. В коридорах Петровки постепенно затихали шаги, хлопки тяжелых филенчатых дверей и лязг замков на оружейных пирамидах — дневная смена управления сдавала вахту дежурным нарядам.
В комнате наконец смолк остервенелый стук пишущей машинки. Капитан Громов сидел, откинувшись на спинку стула и вытянув затекшие ноги, с тоской разглядывая свои указательные пальцы, перемазанные въедливой фиолетовой краской от копировальной ленты.
— Всё, Вера Николаевна, сил моих больше нет, — с искренним страданием в голосе прохрипел