Гимны - Клод Опусов Старший
Полетел, пел он, на крыльях ветров; тьму сделал Себе покровом, а вокруг Себя — шатёр из тёмной воды в облаках.
У Садока на этих строках — роща Плача. Он лежал там молодым, лицом в колосьях, когда над рощей медленно сомкнулись створы ворот, которых там нет, и гул вошёл не в уши, а в грудь. Потом сверху пошёл тёплый ветер, ячмень лёг полосой в одну сторону, и над рощей полосой гасли звёзды — от края рощи к стану иноплеменников, будто над деревьями прошло что-то тёмное и большое. Этот ветер царь и назвал в песни дыханием. Херувимов я видел сам: два бугра под синим покровом Ковчега и над ними крылья херувимов Соломона, от стены до стены. В одну из последних ночей осады мы вынесли Ковчег из-под этих крыльев, и над голым полом они остались одни. О херувимах, что были прежде кованых, в табличках Овида записано слово левита из Силома: это крылья колесницы, в которой сходит Господин. Кладу рядом.
Дальше старик пел о граде, которого у Садока нет: от сияния перед Ним прошли облака с градом и углями огненными; Всевышний подал голос, пустил стрелы и умножил молнии. Садок пишет, что грома не было и молний он не видел, а голос был. Основания вселенной старик пропел так же, как записал Садок: они открылись от дыхания Его гнева, и показались источники вод. Потом, пел он, Бог простёр руку с высоты, взял его и вытянул из вод многих. С преподобным, пел старик, Ты преподобен, с чистым — чист, а с кривым — искривишься. Садок пишет об этой строке, что это не милость и не гнев, а правило: так стоит Ковчег — отвечает тем, с чем к нему подошли. Где старик пел, что нет Бога, кроме Господа, у Садока царь спрашивает, кто Создатель, кроме Бога нашего; кладу оба. Садок положил там рядом таблички Энки, где о том, кто кого создавал, записано иначе и длиннее, и песнь не правил. Не правлю и я.
Остальное старик пел по образам, и у каждого я ставлю своё. Ты зажжёшь мой светильник, Господи: светильником у Садока зовут огонь в верхнем окне царского дома — пока он горел, царь не спал. Мужи царя, клянясь, что больше не выпустят его на войну, просили его не погасить светильника Израиля; зажигает его, поёт песнь, Господь. С Богом моим перескочу стену. Ноги мои Он сделал, как у оленя, и ставит меня на высотах: старик, который уже год не вставал с циновки, пел это молодым голосом. Кончил он милостью: Господь творит милость помазаннику Своему, Давиду, и семени его до века. Семя Давида в те годы сидело у царя Вавилона в доме темницы. Допев, старик положил ладонь на струны внука, чтобы не звенели.
Всей этой песни у Садока нет. Царь пел её у черты шатра, осенью, с кифарой, тёмной по краю от ладони; полог был поднят, над седловиной мигал огонь поста. Пел он Господу, но, кроме двух левитов у входа, слушал его один Садок. Садок записал то, что касалось его дела и что видел сам, и прибавил: всей песни здесь нет, певцы выучили её в ту же зиму. На краю той осени у него — два, и один мигает: песнь старше гумна Орны на год. От той зимы до моего воска прошло четыреста пятьдесят с лишним лет, и всё это время песнь шла голосом.
Последней старик спел короткую. Перед ней он сказал: на конец; песнь под струны Давиду. Ты испытал меня и знаешь меня, пел он, знаешь, когда я сажусь и когда встаю; стезю мою и шнур мой Ты прошёл, последнее и древнее Ты знаешь; Ты сделал меня и положил на меня руку. Знание это для меня слишком дивно, высоко — мне до него не достать. Куда уйду от духа Твоего, куда убегу от Твоего лица? «Поднимусь на небо — Ты там; сойду в Нижний мир — и там Ты».
Возьму крылья на заре, пел он, поселюсь у края моря — и там меня поведёт Твоя рука. Скажу: пусть тьма меня покроет, — но для Тебя тьма не темна, и ночь светла, как день. Слепой пел это ровно, как говорят о своём. Ночь у канала к тому времени уже стояла, и светильник держал внук: старику он был не нужен. Дальше в песни кость, сделанная втайне, и состав, лежащий в глубинах земли: несделанное моё видели Твои глаза, и в книгу Твою впишутся все. В табличках Энки первых людей делали в Доме Жизни, в Абзу, у воды: на существо тех мест накладывали образ Ануннаков, и Нинхурсаг принимала каждого. Глубины земли певец помнит; Абзу он не называет. Кладу рядом. Ещё он пел, что друзья Божии ему дороги и крепки их власти: сосчитает их — и их больше песка. Кого певец зовёт друзьями, он не сказал. Кончил он просьбой испытать его сердце и вести путём вечным. Потом велел внуку повернуть себя лицом на закат, туда, где холм, и сидел так, пока я не ушёл.
Утром он не проснулся. Хоронили его левиты квартала, за каналом. Я стоял на дороге у моста и пропустил их мимо; к нему я не подходил: так велено нашему дому. Внук шёл за ними с дедовой кифарой и не играл. Неся его, левиты пели песнь, которую называют одним словом: Давиду. Благослови, душа моя, Господа и не забывай Его воздаяний: Он прощает беззакония, исцеляет болезни, избавляет жизнь от истления и венчает её милостью; юность твоя обновится, как у орла. Не по грехам нашим Он сотворил нам: как далёк восход от заката, так удалил Он от нас наши беззакония. Как отец жалеет сыновей, так Господь жалеет боящихся Его; Он знает, из чего мы слеплены, и левиты просили: «Вспомни, что мы — пыль».
Человек — как трава, как цветок в поле: прошёл над ним ветер — и нет его, и место его больше его не узнает. Последние строки — благословите Господа, посланники Его, сильные крепостью, исполняющие Его слово, все силы Его и служители, — левиты пели, уже уходя за канал, и до дороги их донёс ветер.
Вечером внук пришёл ко мне сам, с дедовой кифарой: дед накануне велел допеть мне ту,