Есаул - Ник Тарасов
Меня прошиб холодный пот. Я представил, как мои казаки, спасшиеся от ятаганов, дохнут от укусов мелких тварей.
«Стоп. Выдохни, Семён», — одернул я сам себя. — «Где Trypanosoma cruzi, и где мы? Это Южная Америка. Мексика. Бразилия. Там тепло и влажно. А у нас тут Дикое Поле, зима минус двадцать и ветра такие, что клопа сдует вместе с крышей. Нет здесь этой дряни. Максимум — обычные блохи, но с ними мы полынью договоримся».
Спасибо, YouTube. Спасибо, канал Discovery. Вы сберегли мне нервную систему.
Когда Лавр, один из самых главных скептиков гарнизона, первым зашел в готовый курень, на улице стояло пекло. Солнце жарило так, что воздух дрожал над степью.
Лавр постоял внутри минуту. Пощупал стену. Вышел обратно, щурясь на свет.
— Ну? — спросил я, вытирая пот со лба.
— Прохладно, — буркнул он. И потом добавил с уважением: — Гм… Как в погребе, только сухо. И дух… землей пахнет, чистотой. Не прелостью.
Это была победа. Саманный кирпич, пропитанный солнцем, работал как термос. Днем держал прохладу, ночью отдавал тепло.
— Строим дальше! — рявкнул я, видя, как загорелись глаза у остальных. — Надо всех скорее под нормальную крышу завести!
Но строительство жилья было только вершиной айсберга. Острог требовал инфраструктуры.
В голове у меня крутилась безумная карусель схем и чертежей. Я чувствовал себя игроком в градостроительный симулятор, у которого заканчиваются ресурсы, а уровень сложности выкручен на «Кошмар».
Водоотвод. Это была боль. Раньше дожди превращали двор в болото. Теперь, с глиняными постройками, вода под фундаментом — это смерть. Мы рыли канавы, мостили их битым камнем, выводили стоки за периметр.
— Глубже бери! — наставлял я бригаду землекопов. — Уклон нужен! Иначе поплывем вместе с хатами!
Сухой склад для зерна. Старый амбар был решетом для мышей и сырости. Новый мы подняли на сваях — невысоко, на пол-локтя от земли, а на каждый столб надели перевернутую жестяную «юбку», выкованную Ерофеем из остатков худых ведер.
— Зачем железо переводим, Семён? — ворчал кузнец, стуча молотком.
— Чтоб крыса не залезла, — пояснял я терпеливо. — Она по дереву вверх — шасть, а тут железо скользкое, да еще и козырек. Не пролезет.
Конюшня. Лошади — это жизнь казака. Старая конюшня сгорела. Новую строили просторную, с широкими стойлами, с вентиляцией под коньком, чтобы аммиак добротно вытягивало.
Коптильня. Мяса после забоя скота (или удачной охоты) бывает много, а хранить негде. И в то время добыча и логистика соли были очень трудоёмкими, поэтому соль стоила дорого. Копчение — выход. Ерофей сложил печь по моему чертежу — с длинным дымоходом в земле, чтобы дым шел холодный, густой.
* * *
Обустройство острога меня «съедало». Я засыпал, проваливаясь в царство Морфея, и просыпался с мыслью о том, хватит ли нам глины на баню и не повело ли угол у склада, не испортится ли мясо и всё ли у нас есть необходимое, чтобы предотвратить новую вспышку дизентерии. Мозг работал постоянно. Да и тело тоже, почти.
Рейтары фон Визина, кстати, видя этот муравейник, окончательно отбросили свою столичную спесь. Они, конечно, не лезли месить раствор ногами — не по чину, — но на плотницких работах, на кладке камня, на расчистке завалов их помощь была неоценима.
— У вас, Семён, странная манера наводить порядок, — сказал мне как-то Карл Иванович, наблюдая, как мы выкорчевываем обгорелые пни у стены, чтобы расширить сектор обстрела. — Словно вы всё ещё на поле боя. Вы воюете с разрухой так же яростно, как с турками.
— Разруха страшнее турка, Карл Иванович, — ответил я, сдувая глиняную пыль с рукава. — Турок приходит и уходит. А разруха сидит рядом с тобой каждый день, жрёт твой хлеб, гноит твои раны и шепчет, что всё бесполезно. Если мы её не победим — стены нам не помогут.
Ротмистр помолчал, опираясь на трость, потом кивнул.
— Gut gesagt. Хорошо сказано.
Острог Тихоновский обрастал мясом. Грубым, глиняным, пахнущим потом и навозом, но живым мясом, с мышцами. Мы вгрызались в эту землю, пускали в неё корни. И с каждым уложенным кирпичом, с каждым вбитым гвоздем я понимал: выкорчевать нас отсюда будет очень непросто.
* * *
Саманные стены жилых куреней уже подсыхали, выгорая на солнце в серый тон, как цвет голубиного крыла, но эпицентр инженерной мысли переместился к главному чуду Тихоновского — новой бане, крепко слаженной, ладной, с правильной печью-каменкой и дымоходом, каких здесь прежде не видывали, — строению, вокруг которого уже крутилась вся казачья энергия, шум и амбиции, будущему амфитеатру ядреного пара и пота.
На стройке царила атмосфера, которую в моём прошлом мире можно было бы встретить разве что при запуске адронного коллайдера. Пыль стояла столбом, слышались звонкие удары молотка, шарканье тесал и отборный казачий мат, без которого, как известно, не стоит ни одна изба на Руси.
В главной роли выступал дуэт, по сравнению с которым легендарные барабанщики из Safri Duo, Уффе Савери и Мортен Фриис, нервно курили бы в сторонке. Ерофей и Ермак. Кузнец и плотник. Огонь и Дерево.
Смотреть на их работу было чистым эстетическим удовольствием.
Ермак, весь в древесной пудре, похожий на ожившего лешего, подгонял бревна сруба так, что между ними лезвие ножа не просунешь. А Ерофей колдовал над сердцем будущей парилки — печью-каменкой.
— Сюда гляди, — рычал Ерофей, ворочая огромный, обкатанный рекой валун. — Этот не пойдет. Рыхлый. Рванёт от жара, посечёт всех осколками, как шрапнелью.
Он отбрасывал камень в сторону и брался за следующий — гладкий, темно-серый, плотный, как пушечное ядро.
— А вот этот — наш братец. Звонкий.
Кладка шла на глиняном растворе, густом и жирном, как домашняя сметана. Ерофей укладывал валуны в сложное переплетение, создавая свод, под которым должно было бесноваться пламя. Камни ложились один к другому с глухим, тяжёлым стуком, словно сцеплялись зубами. Каждый валун он примерял, поворачивал, постукивал обухом, будто выбирал удалого бойца в передний ряд. Печь росла медленно, но уверенно, набирая форму и вес, как осадная башня.
Самым сложным было объяснить им принцип «белой» трубы.
Когда мы начали выводить дымоход — прямую, как стрела, колонну из камня, обмазанную глиной в три слоя, — вокруг собрался стихийный митинг скептиков. Люди подходили, щурились, чесали затылки, переглядывались. Для них дым в бане был такой же неизбежной частью процесса, как пар и веник.
— Семён, ты тепло на ветер