АдвокатЪ - 3 - Саша Фишер

Продолжать расспросы дальше не укладывалось в мою легенду. Однако кое-что даже после моего беглого опроса стало очевидным. По оговоркам. По реакциям. И по общей напряженной атмосфере.

Мейер считал, что искать шантажиста нужно снаружи, улаживать дела в консистории, расспрашивать купцов-старообрядцев, для меня же было очевидно, что источник шантажа прячется прямо здесь, в балагане.

Мотив Мейера был ясен — ему не хотелось признавать, что за всем этим стоит кто-то свой. Значит дальнейшее следствие нужно будет вести в обход него. В его же интересах.

Пожалуй, надо подключить к этому делу Митяя. Во-первых, он был старше федькиных пацанов, которые не годились для этого дела. А во-вторых, балаган постоянно нанимал временных разнорабочих. Изнутри можно узнать гораздо больше, чем поверхностными внешними расспросами. Кроме того, Митяй отчаянный, смелый и у него определенно имеется сыскарский «нюх».

К дому Александра Сергеевича я подошел еще до полудня. В прошлый раз я торопился, так что особенно его не рассматривал, но сейчас отметил, что здесь не имеется никакой облупившейся штукатурки, никакого крикливого трактира в полуподвале. Только строгие наличники, чисто вымытые окна, многие из которых были ещё заклеены на зиму, да массивная дубовая дверь парадного с начищенной медной ручкой. Место с хорошей репутацией, где квартиру снимают не абы кто, а приказчики из хороших магазинов, преподаватели гимназии и прочая «чистая публика».

Я вошел в парадное, и меня встретил запах. Это была смесь аромата щей, доносившегося из подвала, где жила сама хозяйка, и сухого, чуть сладковатого запаха деревянных, крашенных охрой полов, натертых мастикой.

— Что это ты здесь вынюхиваешь⁈ — раздался вдруг сварливый голос.

Я повернулся. По коридору ко мне двигалась женщина лет пятидесяти, грузная, но удивительно подвижная для своей комплекции. Одета она была в строгое платье вдовствующей императрицы — чёрное с белым воротничком.

— Доброго дня, — спросил я. — Вы Глафира Никитична?

— Опять Кузьмич всяких оборванцев вздумал ко мне подсылать⁈ — она продолжала грозно надвигаться на меня. — А ну шасть отсюда! И Кузьмичу передай, что ни копейки этот аспид от меня больше не получит!

— Глафира Никитична, никакого Кузьмича я не знаю, — спокойно сказал я, глядя ей в лицо. — Я пришел по поручению Александра Сергеевича Полотно из пятой квартиры. Он попал в больницу, просил меня зайти к нему цветы полить.

— … и чтобы духу твоего… — по инерции продолжила голосить хозяйка, практически нависнув надо мной. Но на полуслове осеклась. — Как вы сказали? Александр Сергеича?

— Да, все верно, — кивнул я.

Лицо Глафиры Никитичны смягчилось. В строгих чертах проступила материнская забота.

— Ах, Александр Сергеич, голубчик… Как же он там, сердешный? Мы уж который день на молитве. Такой жилец тихий, обстоятельный, не то что… — она выразительно, но без осуждения кивнула наверх, — … другие. Нападение! И кому он помешал? Христа ради, скажите ему, что мы с Фроловной за него молимся.

— Непременно передам, сударыня, — кивнул я.

— Пойдемте, пойдемте, — засуетилась она, доставая из необъятного кармана связку ключей. — Цветы, это дело святое. У него там фикус, почти что член семьи. Ещё с покойницей-женой они его заводили.

В прихожей было сумрачно и прохладно. Но не затхло. Пахло старыми книгами, одеколоном, табаком и едва уловимо — ромашкой. На вешалке одиноко висело летнее пальто, на полке аккуратно стояли калоши, рядом зонт-трость.

Я вошёл в кабинет-гостиную и огляделся. Массивный письменный стол у окна, на котором царил идеальный порядок. Огромный, до потолка, книжный шкаф. За стеклом виднелись как тяжелые тома «Свода законов Российской империи», так и беллетристика, которую читают для души: томик Тургенева, потрепанный Гоголь…

На стене, над диваном, крытым темно-зеленым репсом, висела одна-единственная вещь, которая нарушала строгую атмосферу. Это была акварель. На ней совсем молодой Александр Сергеевич, с лихими каштановыми усами, и хрупкая женщина с мягкой улыбкой и бледно-голубыми, словно выцветшими на солнце, глазами. Она держала в руках букетик полевых цветов.

В углу, у окна, заботливо занавешенного кружевным тюлем, стоял тот самый фикус. Его большие лакированные листья чуть поникли в ожидании воды. На подоконнике грелись в последних лучах солнца горшки с геранью.

— Вот, — тихо проговорила Глафира Никитична, указывая на фикус. — Этот — главный страдалец. А на кухне ещё душистая герань, её тоже балуйте. Лейку возьмите там же.

Сама она осталась стоять на пороге, цепко приглядывая за мной. Я одобрительно хмыкнул. Отличная квартирная хозяйка у Александра Сергеевича, настоящий цербер. Мало того, что дом содержит в идеальном порядке, так еще и не доверяет слепо.

— А что за Кузьмич такой вам проблемы устраивает? — спросил я, наклоняя изящный носик медной лейки над кадкой с фикусом.

— Дело-то такое… совестливое, — поморщилась Глафира Никитична. — И стыдно говорить, и боязно.

— Мы с Александром Сергеевичем в одной конторе работаем, — сказал я. — Не из болтливых, знаете ли.

— Ох… — засмущалась хозяйка. — Хотела я с этим вопросом к Александру Сергеевичу подойти, да все решиться не могла. А тут вот оно как получилось…

— Если вопрос юридический, может я смогу помочь? — спросил я.

Она тяжело вздохнула и присела на краешек стула в прихожей Александра Сергеевича, словно в пустой квартире ей было спокойнее говорить.

— Есть у меня крестница, Анюта. Девушка тихая, работящая, дочь моей покойной подруги. Приехала она ко мне прошлой осенью из нашего же уезда, из деревни, погостить да по хозяйству помочь. Да только в деревне той у нее никого не осталось — изба сгорела, родня кто помер, кто спился. Ну я и оставила ее у себя. Живет она в каморке при кухне, шьет, за мной ухаживает. Золото, а не девица.

Глафира Никитична перешла на шепот, хотя в квартире никого не было:

— Да только вид на жительство у нее просрочился, да так и остался. Уж я и в полицию не заявила, и в мещанскую управу не прописала. Боялась, что привяжутся, вышлют ее по этапу обратно в уезд, а там — голодная смерть. Думала, улажу по-тихому, а вышло боком.

Глаза ее сверкнули гневом, смешанным с бессилием.

— Кузьмич, собака, пронюхал. Он ведь, по должности своей, должен за паспортами следить. Увидел Анюту, когда она к колодцу ходила, прицепился: «Чья такая? В домовой книге не значится!» А потом пришел ко мне в дворницкую и прямо говорит: «Глафира Никитична, я человек подневольный, должен о беспачпортной особе в участок донести. Но ежели ваша милость пожелает, могу и прикрыть грех. Только услуга за услугу».

Она сжала губы в нитку.

— Сперва требовал рубль в