Андрей Дай - Поводырь в опале

— Вы что? — надменно прищурилась дочь главного военного интенданта страны. — Не скажете уже, что готовы на любое?

— Нет, сударыня. А ну как вы попросите луну с неба?

— Какой вы, право… Нет, Герман. Я о другом… Вы, верно, знаете о Катеньке Ольденбургской? О том, как она страдает?!

— Что-то слышал, — был вынужден признать я. Хотя разговор уже мне не нравился.

— О Господи! — всплеснула она руками. — Здесь вопрос жизни и смерти! А он «что-то слышал»! Это драма Великой Любви, и мы все обязаны приложить усилия к воссоединению сердец!

— Кто мы? — все-таки решился я уточнить.

— Ну, я, вы, Машенька Мещерская, Саша Ольденбургский… Он так любит свою маленькую сестричку… Цесаревич Александр… — девушка явно брякнула последнее имя от волнения, или не успев поразмыслить как следует. И замерла настороженно. Как собака — тетеревятница при виде добычи.

Екатерину Ольденбургскую прочили в жены наследнику Николаю. Это было бы удобно всем. Романовы получили бы прямое право на земли в Лауэнбурге, и две ветви одной семьи слились бы в детях этих молодых людей. Но у этого союза было одно, с виду незначительное, условие. Принц Ольденбургский должен был передать дочь на воспитание в Императорский дворец. Попечением будущей Великой Княжны готова была заняться лично императрица Мария Александровна.

Принцесса Терезия была против. И брак был обречен. Но случилось непредвиденное. То чего придворные стратеги не могли предусмотреть, или на что не обращали внимания. Катенька влюбилась в Никсу. Да так, что едва тот отправился в Данию на смотрины принцессы Дагмар, принцесса Ольденбургская слегла с сильнейшим нервным расстройством.

Что сын Петра Георгиевича прекрасно знаком с цесаревичем Александром, я ничуть не сомневался. И мог себе представить влияние Марии Мещерской на второго сына царя. Но, что Саша станет препятствовать счастью старшего брата, пытаться расстроить его брак с датчанкой — это просто в голове не укладывалось! И это еще если даже не учитывать, что жертвой в этой заведомо проигрышной игре великосветские романтики выбрали меня.

— Ну, так что у вас там за условие? — уже подозревая к чему она ведет речь, чуть ли не рыкнул я.

— Я готова выйти за вас замуж, сударь, при условии, что Великий Князь Николай Александрович воссоединится с принцессой Екатериной Петровной. Вот!

— Мнение цесаревича Николая, конечно же, не рассматривается, — кивнул я своим мыслям.

— О! Никса тоже влюблен в Катеньку. Как же ее можно не любить? Во всем виновата эта датская ведьма! Вы видели, какие у нее темные глаза? Это она околдовала бедного Николая. Или опоила чем-то…

— Вы это сами все придумали, мадемуазель, или я должен благодарить за честь стать жертвой на алтаре неразделенной любви кого-то другого?

— Этого я вам не скажу, пока вы не поклянетесь самым дорогим, что у вас есть, что примите мое условие!

В зале выключили свет, солнце зашло за тучи, или у меня в глазах потемнело? В голове зимним разбуженным медведем заворочался Герман. Я был почти рад его возвращению. Без него моя ярость недостаточно разрушительна.

— Вы, сударыня, начитавшаяся глупых французских романов идиотка, — прорычал я. — Передайте этому вашему… главному заговорщику, чтоб искал какого-нибудь другого сумасшедшего! Прощайте!

Гера был неудовлетворен. Он проснулся и требовал продолжения. Очень хотелось что-нибудь сломать…

Впрочем, свой брак с этой… с Надеждой Якобсон, я, похоже, уже сломал. Лучше попрощаться с этой девушкой, чем расстаться с надеждой успеть изменить хоть что-то в своей любимой Сибири. То, что я принял за подарок от Него, оказалось всего лишь искушением.

Датскую принцессу благополучно окрестили в православие, и нарекли попросту — Марией Федоровной. Наверное, чтоб не слишком отличалась от действующей Императрицы, Марии Александровны. И на следующий же день «Его Императорское Высочество, Государь цесаревич Николай Александрович и Ее Королевское Высочество принцесса Датская Мария Федоровна изволили обручиться. Свадебные торжества назначены на июль», как писали газеты.

С каждым пролетевшим мимо днем, все эти придворные выкрутасы становились все менее волнующими, все меньше и меньше меня касаемыми. На счастье и царь, и его дети пока меня не трогали, и я мог, наконец-таки, заняться делами. Прочитал газету, хмыкнул, понадеялся, что на свадьбу меня из Томска приглашать не станут, и отложил серые, пачкавшие пальцы свинцовой краской листы.

Честно говоря, по дороге в столицу была такая мыслишка, что неплохо было бы хоть немного отдохнуть. Пожить в свое удовольствие, расслабиться. Командировочный романчик с какой-нибудь вдовушкой закрутить. Тфу-тфу — три раза. Наотдыхался по уши!

Накинулся на работу, как голодный зверь на добычу. Мои визитные карточки полетели по городу. Во дворе весь световой день дежурило сразу несколько профессиональных посыльных, и всем им, рано или поздно, находилась служба. Не принято сейчас являться без приглашения. Что тут поделаешь, приходилось их организовывать.

Праздники кончились. Санкт-Петербург постепенно выползал на рабочую колею. Открылись министерства и учебные заведения. И всюду у меня были свои интересы.

Напросился в гости к Николаю Николаевичу Зинину в Медико-Хирургическую академию, где тот служил директором химических наук. Ну что сказать — забавный дядька с огромными, свисающими, как уши спаниеля, усами. Живой такой, веселый. И совершенно дикий. В смысле чинопочитания.

Так уж получилось, что на Морскую я приехал, будучи наряжен настоящим попугаем — в парадном мундире, при орденах и шпаге. Мне показалось, даже памятник военному врачу Виллие, сидящий у классического портика академии, глядя на меня, хихикал. А вот Зинину было плевать. И на мои генеральские погоны — плевать, и на Ольденбургский крест, открывающий двери в самые недоступные кабинеты — то же самое. Профессор, едва разобравшись, кто именно перед ним, крепко, по мужицки, меня обнял. Потом обругал всякими нехорошими словами, так что я даже розоветь начал от злости, и тут же полез целоваться. Дикий — лучше слова и не подберешь.

И умный. Как начал своими колдовскими заклинаниями сыпать, я побоялся, что в жабу превращусь. Да еще студенты, что стояли рядом — хлопали глазами, явно понимая три через пять, но усиленно кивали. А когда осознали, что я один из изобретателей зипетрила, устроили овацию, и предложили немедленно продемонстрировать злую силу новейшей взрывчатки. Отказался. Что я бомбы в детстве мало взрывал? Чуть со школы не выгнали за увлечение пиротехникой.