Космодесантник в 1941-м - Иван Владимирович Лагунин

— Идите отсюда и ни о чем не беспокойтесь! — сказал я, выпроваживая из домика деда Лександра с Лидой. На тех лица не было.

Сам же остался наблюдать за работой медмодуля. Его в деле я уже видел много раз, но все-таки у меня была некоторая тревога. Рана была сильно запущенной, и к тому же… я не был до конца уверен, что физиология хомо сапиенс моего мира на 100 % совпадает с физиологией хомо сапиенс этого мира.

Время шло. Медмодуль все щелкал и щелкал. Манипуляторы то вкалывали парнишке какие-то лекарства, то засовывались к нему в живот, будто бы что-то передавая дронам. Так прошло не меньше часа.

И вдруг из раны начали показываться «жучки». Гудя минииатюрными антигравами, они скрывались в чреве робота. Когда скрылся последний, тот прикоснулся к ране одним из манипуляторов, что-то хлюпнуло, а когда убрал его, на ее месте оказалась розовая полоса псевдокожи.

Робот спрыгнул с кровати и уселся около изголовья, положив одну из лапок на руку Глеба.

Я подошел к парнишке, приложил руку ко лбу. Лихорадка спала, щеки слегка порозовели, а дышал он теперь глубоко и ровно.

Фух.

Словно гора с плеч спала. Уж больно долго медмодуль копался. Но все прошло нормально. На его передке ровным цветом горели зеленые огоньки. Лишь один был оранжевым. Операция прошла успешно. Теперь я был уверен, что паренек выживет!

Я оставил Глеба и вышел во двор. На душе пело.

Лида и дед Лександр, похоже, все это время просидели на скамеечке.

— Все хорошо. Операция прошла успешно!

Они разом подпрыгнули, словно на пружинах и бросились меня обнимать. Я сгреб их и, слегка приподняв, крепко прижал к себе так, что дед Лександр даже охнул. Спохватившись, поставил на землю. Я буквально кожей чувствовал исходящие от них волны счастья.

Они тут же бросились в домик.

Через полчаса Глеб очнулся и попросил есть.

Я же, прихватив медмодуль, зашагал в центр села. Уходя на прорыв линии фронта, отряд Кулика вчера оставил двух тяжелораненных. Им тоже требовалась помощь.

— Ну, дела…

Бабка Настасья, выйдя из медпункта, пораженно покачала головой. Вслед за ней семенил медмодуль.

— Сама бы не увидела — не поверила! Господи, что ж за трахтор такой, который людей штопает, словно я вышивку делаю!

Я уже понял, что вся техника была для бабки Настасьи «трахторами».

Стоящий рядом со мной Сахаров и Кононеков проводили робота любопытными взглядами.

— А когда ж, мы ваш «скаф» увидим, товарищ Кочубеев?

— А сейчас и увидите, — улыбнулся я. — Только не пугайтесь.

— Ну что ты, товарищ сержант! Меня, потомственного казака, и какой-то железякой напугать⁈ — Сахаров залился раскатистым смехом, поглаживая усы.

— Ну тогда смотри. Вот он, — я кивнул за его плечо.

Оба они, и Сахаров, и Кононенков, обернулись и натурально подпрыгнули. Я не удержался от улыбки. Уж больно искренние, наивные реакции были у людей здесь.

Скаф действительно стоял в пяти метрах от нас. Подошел по моему зову, за ним неотступно следовала целая толпа детей с открытыми ртами и широко распахнутыми в восхищении глазами, а за детьми стояло и несколько взрослых.

— Тяжелый броненосный скафандр «Ворон-14» с защитой 5-го класса — я подошел к застывшему памятником скафу и похлопал его по грудной пластине.

Подал команду Барту. Мгновение и скаф раскрылся. Лицевые пластины шлема разошлись в стороны, грудная пластина уехала наверх, торсовые разъехались, ножные тоже, открывая темное лоно. Народ так и прянул с дружным восхищенным вскриком. Я встал к скафу спиной и привычным движением «вложился» в его нутро.

Щелк, щелк, и он снова собрался. А я лихим движением выхватил из пространственного кармана вибромеч.

Вжиу!

На долю секунды включил его, рассыпав искры.

О, Перун, прости мне мое мальчишество. Не удержался.

Я убрал меч и вылез из скафа, подошел к пораженным Кононенкову и Сахарову. Те силились что-то сказать, но не могли подобрать слов.

— Вот это трахтор! — охнула бабка Настасья.

— Помянем, — сказал Кононенков, поднимая стакан. — Товарища Михаила Иваныча, товарища Геннадия Палыча, товарища Зинаиду Ивановну и товарища Исаака Лазаревича с дочкой его Сарой Исааковной… — запнулся и добавил. — Царствие небесное…

Я взял стакан, понюхал, сморщился от резкого запаха. Но вслед за присутствующими, опрокинул в себя обжигающую жидкость.

Ух… Ну и сильна горилка!

Мужики быстро расхватали со стола заживку, не сводя с меня глаз. Я тоже взял соленый огурец, занюхал и положил его обратно.

— Наш ты человек, Ратибор Велеславыч! Сразу видно, что наш! — усмехнулся один из мужиков. В годах, весь седой, но еще крепкий. Зот Игнатьевич Сыпунков. Не знаю, кем он по должности был, но его в селе крепко уважали.

— Не порть поминовение, — осадил его другой. Тощий и какой-то изможденный. Священник бывший, как шепнул мне Сахаров, Магнусов Петр Демьянович. — Отче наш, Сущий на небесах. Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое… — заговорил он, сложив руки лодочкой, хорошо поставленным голосом, потом вдруг закашлялся, но, прокашлявшись, вновь продолжил.

Кононенков хмурился. Я уже знал, что он является «коммунистом», т. е. членом Всесоюзной коммунистической партии большевиков. И был человеком в деревне пришлым. Директором Машинно-тракторной станции станции, что обслуживала два близлежащих совхоза. Он единственный из присутствующих имел университетское образование. И теоретически должен был изживать всяческие «дореволюционные предрассудки». Но он их терпеливо переносил. Что вызвало во мне неподдельное уважение. Иван Иванович был умным человеком и понимал, что ему с этими людьми работать и жить. И если молодежь уже воспитывалась «по-новому», в русле влияния партии, то люди средних лет и в годах, люди старой закалки, скорее эту партию терпели.

Все эти перипетии только недавно стали проникать в мою голову. Революция и Гражданская война, что прогремели в этой стране двадцать лет назад, поставили все с ног на голову, поломав миллионы судеб. К лучшему или к худшему? Я пока не мог сказать. Все, что я мог — это наблюдать и делать выводы.

Когда молитва закончилась, все принялись за трапезу. Негромко беседовали, вспоминая убиенных. Поминали их добрым словом.

Но долго не рассиживались. Магнусов вновь прочитал молитву, Сахаров, как младший, не по возрасту, но по званию, убрал посуду со стола и пошел разговор серьезный.

— Прошу вас, изложите нам, товарищ Кочубеев, свой план еще раз, — попросил Кононенков.

Что ж. К этому вопросу я был готов. Тем более что план начал обретать дополнительные черты. Доклад Кононенкова, как и мое «чудесное» спасение скафом в лесу, должно было стать весомым подтверждениям моим словам. Скажу больше — теперь мой первоначальный план: выйти на