Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Тогда закричал народ — те самые, что недавно молчали у огня. Умрёт тот, кто сделал Израилю такое спасение? Жив Господь — ни волоса не упадёт с его головы на землю: этот день сделал народ Божий, и Ионафан шёл в нём первым. Потом стали молиться за него, вслух и разом, кто как умел, так что слов было не разобрать. Передние сомкнулись, и Ионафан оказался у них за спинами. Он не умер.

Царь за ним не пошёл. Постоял у огня один, потом сел на камень, где резали скот, и сидел, пока огонь не опал. Он уступил, и это к его чести: в Уре царь уступает одному богу, а этот уступил народу, который сам его и крикнул.

Жребий сказал, кто ел. Что за мёд умирают, он не говорил: это царь сказал сам, и сказал прежде, чем я раскрыл сгиб. Прибор отвечает на вопрос, а не на клятву. Клятвы царя Командование не слышит.

Когда Ионафана увели за спины, я был рад. За него — и за то, что царя пересилили; второго было больше. Кто стоит при сгибе, тот ни на чьей стороне: так учил отец.

Ночью я поднялся на бугор за камнем и пересчитал огни постов. Пять, как с года Массифы, и ни один не дрогнул. Человек в сером плаще в те дни не спускался ни ко мне, ни к Ахии, ни к царю.

Утром за иноплеменниками не пошли: Саул повернул назад, и они ушли к себе. Наперсник я завернул в полотно и отнёс отцу. Он развязал узел и спросил, спрашивали ли. Я сказал: начинали трижды, ответили один раз — о том, кто ел мёд.

Дальше — итог; его я дописал позже, когда было что итожить. Воевал Саул кругом: с Моавом, с сынами Аммона, с сынами Едома, с Вефеором, с царём Сувы, с иноплеменниками, — и куда ни поворачивал, выходил цел. Собрал силу, побил Амалика и вынул Израиль из-под тех, кто его топтал. Об Амалике — следующая табличка; до него от Махемаса двадцать лет. С иноплеменниками война не кончалась, сколько я помню этого царя, и была тяжёлая.

Сыновья его — Ионафан, Иессиу, Мелхиса. Дочерей две: старшая Мерова, младшая Мелхола. Жена — Ахиноом, дочь Ахимааса. Войско держал Авеннир, сын Нира, царю родня: Нир — сын Иамина, сына Авиила, а Авиил — отец Киса, отца Саулова. Кого Саул видел сильным, того брал к себе — от плуга, от стада, отцов не спрашивая. «Сыновей ваших возьмёт» — это стояло в праве царя, которое я считал по пальцам в Армафеме.

Осенью того года у меня родился сын. Я назвал его Ахитувом. Что имя почти то же, что у отца Ахии, я услышал, только когда жена повторила его над колыбелью: Ахитов — дом Илия, Ахитув — дом Елеазара. Менять не стал.

Прошлую табличку я кончил осенью, когда у меня родился сын. Эту начинаю, когда он носит за мной воск. Годы между ними сошлись в итог прошлой таблички и в столбец огней, где из осени в осень стоит пять; больше из них в глину не просится ничего. Отца нет. Облачение, наперсник и ключ от ларей на мне; Ковчег стоит, где стоял, — в чужом доме на холме Кариафиарима.

Весной Самуил позвал меня в Гаваа — стоять с наперсником, пока он будет говорить с царём. Сгиба он открывать не собирался: слово было у него своё, ночное. Царь вышел к нам во двор с непокрытой головой. Он поседел, а ростом остался прежним: здороваясь, я, как в Массифе, смотрел ему в бороду, а потом отошёл к воротам. Начал Самуил не с Амалика, а с масла: меня послали помазать тебя над Израилем — теперь слушай, что тебе велят. Потом сказал, зачем пришёл, и назвал Господа старым именем — Господом воинств, тех, что стоят на постах. Теперь Он взыщет с Амалика за то, как тот встретил Израиль на дороге из Египта. Иди и порази Амалика. Всё, что у него, — под заклятие: людей и скот, верблюдов и ослов. Не щадить, не оставлять ничего. Пока он говорил, я узнавал строку. Саул выслушал стоя, как слушают приказ, и на этот раз не спорил.

К ночи я был дома, в Кариафиариме, и первым делом записал слово на воске целиком, от масла до ослов, пока никто ещё не знал, что будет сделано. Я знаю, куда клонит моя рука: узнай я дело раньше, подогнал бы под него слово. Потом достал из ларя табличку и развернул у покровов свиток: приказ лежит у нас дважды. Одна строка — в первой из четырёх книг Господина Командования. Там он сам, у Рафидима, когда Амалик ударил стану в хвост, по отставшим, велел записать её на табличку на память и вложить в уши Иисусу. Сказано там: сотру я, сотру начисто, как стирают написанное. Над долиной тогда стояла его колесница, и пока жезл Моисея был поднят, била она. Другая — в свитке: у реки Моисей повторил строку по-своему — изгладь память Амалика и не забудь. Между «сотру» и «изгладь» лежит вся пустыня. За пустыню приказ перешёл из рук, над которыми стояла колесница, в руки, над которыми её нет.

Дальше его передавали из рук в руки, как ключ от ларя, который никто не открывает. Иисус держал против Амалика строй у Рафидима, наместники гнали его со своей земли, а в его пустыню не ходил никто. Строка пережила и Моисея, и Иисуса; теперь отходят и те, кто её дал, по огню в поколение, а она лежит. В тот день её вложили в уши царю.

Смотр царь сделал в Галгалах: вышло четыреста тысяч, и Иуды — тридцать тысяч. Так вырезано на костях у счётчиков колен; считали они, как в Авиезеке, дворами. С палкой меня на этот раз не звали — почему, не сказали, — и своего счёта у меня нет. Наперсник на эту войну не спрашивали ни разу.

Дальше, до возвращения, я знаю от счётчика Иуды: он резал кость на смотре и прошёл с войском до конца. Войско дошло до городов Амалика и залегло засадой в сухом русле. Прежде чем ударить, Саул послал к кенею: уходи от Амалика, чтобы мне не погубить тебя вместе с ним, — ты был милостив к Израилю, когда тот шёл из Египта. Милость кенея была водой: Иовав