Я уничтожил Америку 4 Назад в СССР - Алексей Владимирович Калинин

— Для нас будет честью разделить с вами ужин. Я уверен, моя спутница не будет против. А я, — в его голосе прозвучала лёгкая, почти шутливая нота, — давно хотел познакомиться со столь интересными людьми. Уверен, что у вас найдётся не одна интересная история из жизни, которую можно рассказать за рюмкой коньяка. А некоторые истории могут быть и поистине захватывающими.

Это намёк на историю с принцем Бернардом? Так там особо и рассказывать нечего. Не стану же я говорить, как меня по сути бросили в пасть голодному медведю, а я отказался бросаться. Не для того так долго все говорили иначе, чтобы сейчас всё перевернуть с ног на голову.

Киссинджер отступил на шаг, давая нам пространство для решения. Но решения, по сути, не было. Зря я что ли затевал всю эту игру?

Я обменялся взглядами с Джо и Фатчем. Они пожали плечами в ответ, мол, ты пригласил нас — ты и решай. К тому же, они уже успели понять, что это именно тот человек, которого я хотел вывести на спор. И явно желали увидеть — как я это всё проверну! Джо даже подмигнул мне, вроде как дал разрешение и сам мог подыграть, если нужно.

— Мы будем рады присоединиться, мистер Киссинджер, — сказал я. — При условии, что коньяк мы разопьём вместе. А истории… они у нас есть. Некоторые даже правдивые.

Киссинджер хрипло рассмеялся.

— Правда — понятие растяжимое, мистер Вилсон. Особенно за хорошим ужином. Артур! — он не повысил голос, но метрдотель был уже рядом, как джинн. — Проводите господ к моему столику. И принесите ещё… три? Нет, ещё два бокала для коньяка. Господа спортсмены остаются верны своему трезвому образу жизни.

Мы двинулись в сторону столика Киссинджера. И в этот момент я поймал взгляд того самого метрдотеля, у которого дёрнулась щека при нашем входе. Теперь на его лице застыло холодное, почтительное изумление. Он смотрел на нас, трёх невзрачно одетых мужчин, которых он мысленно уже списал со счетов, и видел, как мы, в сопровождении Генри Киссинджера, пересекаем главный зал «Бриллианта» — не как просители, а как желанные гости.

Рыжевласка всё с тем же холодным любопытством смотрела, как мы подходим. По правилам хорошего тона нужно сперва было познакомиться, а уже потом садиться. Поэтому мы остановились рядом с сидящей женщиной.

Генри показал на нас своей спутнице:

— Дорогая Джилл, позволь представить тебя нашим гостям. Это мистер Вилсон…

— Вилсон, Генри Вилсон, — тут же подал я голос, стараясь спародировать Шона Коннори. — Ну, не всегда у меня получается показать Бонда правильно, но я стараюсь. Я наслышан, что вы сейчас работаете над фильмом из Бондиады и с нетерпением жду его выхода.

— О, вы слышали про «Бриллианты навсегда»? — улыбнулась Джилл и протянула руку для поцелуя. — Приятно встретить фаната. Надеюсь, что не разочарую вас, и вам понравится фильм, как и все остальные…

— Уверен, что фильм с вашим участием будет превосходным, — ответил я, галантно прикасаясь губами к тыльной стороне ладони.

Пахнуло «Шанелью». Что же, вполне ожидаемо.

Мои спутники тоже поздоровались. Не так галантно, как я, но… Они боксёры — им положено быть грубоватыми.

Генри уселся рядом с Джилл, а мы на свободные места. Вскоре нам подали еду. Мы с Генри в основном вели беседу, а Джо с Эдди старались помалкивать. Им явно было неуютно в этой обстановке, но… Они были козырями, поэтому приходилось терпеть — отвечать на вопросы, когда их спросят и стараться не ступить.

Киссинджер старательно ухаживал за своей спутницей, а та благосклонно принимала его знаки внимания. Актриса Джилл Сент-Джон сейчас находилась в «свободном плавании», полтора года назад расставшись со своим третьим мужем, так что вряд ли кто мог посмотреть косо на эту пару. Они взрослые люди и каждый имеет право на свою личную жизнь.

Одно время его называли «секс-символом администрации Никсона». В шестьдесят девятом году Киссинджер посетил вечеринку, полную вашингтонских светских львов, с конвертом с пометкой «Совершенно секретно», засунутым под мышку. Другие гости вечеринки с трудом сдерживали свое любопытство, поэтому Киссинджер неожиданно для всех ответил, сразив их: дескать, в конверте находится экземпляр последнего номера «Playboy».

Его владелец Хью Хефнер, по-видимому, нашел это забавным и предоставил советнику по национальной безопасности бесплатную подписку на журнал. На самом деле в конверте был черновик речи Никсона о «молчаливом большинстве», ныне печально известного выступления, целью которого было провести четкую грань между моральным упадком антивоенных либералов и непоколебимой реальной политикой Никсона. Киссинджер был известен в вашингтонской элите семидесятых именно как «плейбой». Он любил фотографироваться, был завсегдатаем страниц желтой прессы, особенно когда его интрижки со знаменитыми женщинами выплескивались на всеобщее обозрение.

Да что говорить! С той же самой Сент-Джон вскоре попадутся при неожиданном срабатывании сигнализации в её доме. Поздно ночью. Киссинджер будет говорить, что он всего лишь учил её шахматам, но даже детям станет понятно — в какой цуцванг он загонял актрису.

И как любой плейбой он любит покрасоваться перед женщинами. На этом красовании я и собирался его поймать. Тем более, что Джо уже закинул удочку.

Во время нашего разговора я тонко подводил темы к грядущему боксёрскому поединку и, наконец, дождался признания, что Джилл будет болеть за Мухаммеда Али. Конечно, она извиняется за такие слова, но…

Стоило ей это произнести, как я тут же вцепился клещом в эту фразу:

— А я на сто процентов уверен, что Джо победит. И готов биться о заклад даже один к десяти!

— О! Вы настолько уверены в своём друге? — улыбнулась Джилл.

Улыбнулась так, как будто давала многообещающий намёк. И, похоже, это почувствовал не только я.

— Да мне кажется, что мистер Вилсон просто потерял голову рядом с вами, дорогая Джилл, — хмыкнул Киссинджер. — На самом деле, если ставить сотню или две, то потеря небольшая…

Во, это уже он меня заманивал в словесную ловушку. Ах ты старый пройдоха! Ну что же, если заманиваешь, то получи ответочку:

— Запросто поставлю десять миллионов против одного, что Джо победит! Правда, вряд ли найдётся такой смельчак, что примет мою ставку!

На-ка, получи!

Брови Киссинджера подскочили вверх. Это был прямой вызов! И ведь прямо перед женщиной, которую он сейчас обхаживает. Пусть на этой женщине пробу негде ставить, но ведь это вызов!

—