Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

— Кофе, товарищ старшина! — Лапин тряс жестяной банкой. — Зерном!

— Зачем зерном?

— Так его молоть надо.

— А мельницу они тебе оставили?

Мельницы не оставили. Кофе Сычёв в итоге растолок в котелке банником — за что Ковалёв, увидев, чуть не сел, — залил кипятком и сварил напиток такой густоты и крепости, что первый попробовавший, Стёпкин, минут пять сидел с открытыми глазами и молчал.

— Ну как? — спросил Сычёв.

— Как кисель, — сказал Стёпкин уважительно. — Только горький и в голову бьёт. Ты, Сычёв, если такое солдату дать перед атакой — он до Берлина без остановки добежит.

— Дойдём, — сказал Сычёв. — Я тебе банку берегу.

Ещё нашли шнапс, две коробки сигарет, ящик галет и — предмет всеобщего восхищения — немецкую машинку для стрижки волос, которую Дорош тут же реквизировал в пользу полка.

Ковалёв всё это видел краем глаза, потому что стоял на восточной окраине Клинков с биноклем и смотрел на запад.

С запада шла пыль.

— Батарея! — сказал он, и весёлый гомон в деревне оборвался. — Отставить трофеи. Занять оборону. Немедленно.

Контратака пришла через тридцать пять минут после того, как деревню взяли, и это было ровно то, что Ковалёв предсказывал вслух ещё вчера и что тогда никто, включая Лоскутова, не воспринял всерьёз.

Немцы не терпели потерянного. Немцы всегда контратаковали сразу, пока новый хозяин ещё не окопался, ещё пьян победой, ещё разбирает трофеи и не знает местности. Это было написано у них в наставлении, которое Ковалёв, считай, читал.

Они шли восемью танками и пехотой на бронетранспортёрах, с юго-запада, вдоль лощины, и вышли бы во фланг батальону — если бы за тридцать пять минут батарея не сделала того, что делала теперь автоматически.

Три орудия стояли на восточных скатах, за плетнями и обгорелыми стенами, с секторами вдоль лощины, во фланг. Ходы вырыть не успели, но щели под расчёты успели, и снарядные ящики успели растащить, и мокрым тряпьём траву перед стволами успели прибить — Лапин бегал с ведром, ругаясь, что вода тёплая и грязная.

Ковалёв лежал на чердаке той самой каменной риги, у пробитого снарядом Бабушкина проёма, с телефоном.

— Первое, второе, третье. Стрелять по моей команде. Первое — головного, когда пройдёт горелый сарай. Второе — замыкающего. Третье — молчит и не выдаёт себя, третье у меня резерв.

— Понял, — Бабушкин.

— Понял, — Илюшин.

Танки шли по лощине уверенно, борта в борта, как ходят там, где не ждут противотанковой обороны. Их и не могло тут быть — по всякой логике сорокапятки должны были ещё стоять в двух километрах позади, у исходных, потому что никто в здравом уме не тащит ПТО в первую волну атаки.

Ковалёв дождался, пока головной пройдёт сарай, и сказал в трубку одно слово.

Дальше было девять минут, которые он потом занёс в тетрадь как образцовые, потому что всё, что он писал полтора месяца, сработало сразу и в одном месте.

Головной встал, получив в борт с двухсот восьмидесяти. Замыкающий загорелся. Колонна в лощине оказалась заперта с двух концов и полезла на скаты, показывая борта, и Бабушкин с Илюшиным брали их по очереди, спокойно, как на полигоне, меняя позицию после второго выстрела — на десять метров, за следующую стену, а больше в деревне и не требовалось.

Немецкая пехота спешилась и пошла на деревню в лоб, и вот тогда Ковалёв ввёл третье орудие, молчавшее до этой минуты, и оно с полутора сотен, из-за плетня, положило картечью… картечи не было. Осколочными на удар, с прицелом сто, что почти то же самое.

К десяти утра в лощине горело пять машин.

Немцы откатились. Клинки остались наши. Батальон Лоскутова, потерявший в поле восемьдесят человек, закреплялся на западной окраине, и оттуда прибежал связной с запиской: «Ковалёв, ты, зараза, шоколад отработал. Лоскутов».

А в половине одиннадцатого на позицию приехала кухня.

Стёпкин привёз обед — не потому, что кто-то приказал, а потому, что было десять тридцать, а по его личному, никем не утверждённому распорядку батарея обедала в десять тридцать. Он въехал в деревню на своей паре, встал у риги и заорал на всю улицу, что каша стынет, а он тут не нанимался.

Мина прилетела одна. Одна-единственная, шальная, с той стороны, откуда уже сорок минут никто не стрелял.

Стёпкина убило сразу, лошадь пришлось пристрелить, котёл перевернулся, и каша — гречневая, с трофейным салом, тонко резанным, с чесноком — вылилась в дорожную пыль.

Батарея похоронила его к вечеру, за ригой.

Сычёв, руководивший похоронами, был совершенно спокоен и деловит, и только когда всё кончилось, вдруг сказал в пространство:

— Он же не обязан был ехать. Он мог до темноты подождать.

И ушёл к повозке, и там его минут двадцать никто не трогал.

Вечером Ковалёв сидел в чужом немецком блиндаже, при трофейной свече, и заполнял тетрадь.

Пункт про толкачей он подчеркнул дважды: работает. Пункт про перекат парами — работает, одиннадцать минут на двести метров под тремя пулемётами, потерь при перекате нет. Пункт про то, что в захваченном пункте немедленно занимать оборону, — вписал новым, восьмым, и написал жирно: «Контратака придёт через тридцать-сорок минут. Не через час. Трофеи разбирать после».

Потом достал ведомость, которую принёс Сычёв.

Расход: бронебойных двадцать два, осколочных шестьдесят один. Матчасть цела вся. Людей — двое: подносчик Гареев и повар Стёпкин, хозвзвод, приданный на довольствие.

— Он же не наш, — сказал Сычёв. — Он полковой. Его в полковую ведомость надо.

— Пиши в нашу, — сказал Ковалёв. — Он к нам ехал.

Он расписался. Подпись вышла круглая, старательная, с наклоном влево.

Потом вышел из блиндажа и постоял на улице сгоревшей деревни Клинки, которая полтора часа назад была немецкой, а теперь была наша, и посмотрел на запад, где в лощине ещё дотлевали пять коробок.

Он честно попробовал почувствовать то, что чувствовали сегодня его люди, — то самое, именинное. Не получилось. Он слишком хорошо знал, что будет дальше: что Ельню возьмут через неделю, что об этом напишут в сводках, что немцы отойдут сами, выпрямляя фронт, и что в октябре здесь всё покатится обратно, и эти Клинки, за которые сегодня легли восемьдесят человек Лоскутова, придётся оставить снова.

И всё-таки.

Полтора месяца он делал одно и то же: держал, отходил, снова держал. Полтора месяца он записывал в тетрадь, как правильно