Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

склона: ты вышел ко мне с мечом, с копьём и со щитом, а я вышел с именем — иду на тебя во имя Господа воинств, Бога того строя, который ты сегодня позорил. Дальше он прокричал то же, что кричал тот, только наоборот: сегодня Господь отдаст иноплеменника ему в руки, и птицам достанется не пастух, а стан иноплеменников; вся земля узнает, что у Израиля есть Бог, а все, кто здесь стоит, — что Господь спасает не мечом и не копьём, потому что война эта Его.

Имя было старое — дед писал, что его помнят старухи и те, кто пришёл с востока; в доме Иессея было и то и другое. Воинства — это Ануннаки, стоявшие на постах Командования; в дни, когда давали имя, огни горели по всем гребням, а накануне ночью я насчитал их четыре. Мальчик звал их так, как зовут полный строй.

Иноплеменник встал и пошёл навстречу, и на ходу было слышно, как на нём звенит медь. Я поймал себя на том, что считаю его шаги, и сбился. Давид сунул руку в суму, вынул один камень, раскрутил пращу и пустил. Камень ударил в лоб — с нашего склона кричали, что прошёл сквозь шлем, — и большой человек упал лицом в землю.

Шлем я видел потом в шатре Давида, там же, где взвешивал панцирь. Над бровью в нём вмятина, и края её лопнули. Прошёл ли камень насквозь, я не знаю: лба под шлемом я не видел. Кричали одно, видел я другое, и у меня записано то и другое. К телу я не подходил: наш дом к мёртвым не подходит.

На обоих склонах стояла такая тишина, что слышно было, как бежит Давид. Он подбежал, встал над ним, взял его же меч и отсёк ему голову.

Иноплеменники увидели, что их сильный мёртв, и побежали. Мужи Израиля и Иуды поднялись с криком и погнали их до входа в Геф и до ворот Аскалона, и раненые их падали на дороге, что ведёт к воротам, до самого Гефа и до Аккарона. Я не гнал. У меня была палка, а не копьё, и я считал, сколько уходит вниз и сколько возвращается. Возвращались к ночи, и не прямо в стан, а через стан иноплеменников.

В их станах было железо. Ножи, наконечники стрел и копий, серпы, скобы с возов, кольца от упряжи — всё это выносили охапками и делили у костров до света, спорили, и один и тот же нож при мне переходил из рук в руки столько раз, что я сбился со счёта. Считать железо меня никто не просил. Я считал. Кузнеца в Израиле не было и после этого дня, но железо в горах теперь было — первое за много лет, не кованое у нас, а взятое у них. Иудей от соседнего костра завернул свой наконечник стрелы в тряпицу, как заворачивают серебро.

Голову Давид унёс сам и не отдал никому. Не в Гаваа, к царю, и не в Иевус: туда его никто бы не впустил, в городе сидели иевусеи. Он поднялся на холм над Иевусом, тот, что землемеры при Иисусе обошли кругом и оставили на воске пустым местом, не записав ни за кем, и там её оставил. Зачем, я спросил его много позже. Он ответил: у этого холма нет хозяина, пусть знают, чей он будет.

Сказано было по-мальчишески и слишком громко. Хозяин у холма был: в старых связках отцов этот холм зовут Узами Небес и Земли — одной из опор Командования на земле, — и землемеры обошли его не по забывчивости. Я этого ему не сказал. Может быть, он знал.

Доспех Давид оставил у себя в шатре, а меч потом отдал в Номву. Там его завернули в одежду и положили в короб за ефодом — в тот самый короб, где лежали мои таблички, и первая запись этой среди них. Меч из короба взяли раньше, чем пришёл огонь. Таблички остались.

Дальше в связке опять провал. Там была табличка о том, чей он сын, как об этом спросили у царского шатра и как его после того удержали при дворе. Её нет.

Эта табличка лежала в Номве в том же коробе, что и прежняя, и к огню легла тем же краем. Начало у неё спеклось на ладонь. Там было, как Давид вернулся с побоища, как его приняли в доме царя и как царский сын положил с ним завет. Писал это я, по свежим словам; не восполняю. Глина снова держит знаки с того места, где на дорогу выходят женщины.

Навстречу Давиду выходили женщины из всех городов Израиля, с тимпанами и кимвалами, и каждый город брал песню у соседа и выносил её на дорогу к следующему. Назад я шёл с войском, в обозе, с той же палкой для счёта, и песня нас обгоняла. Где её запели первой, не знает никто: к нам в обоз она пришла уже сложенной, как приходит в дом хлеб из чужой печи.

Войско поднималось той самой дорогой, по которой когда-то подняли на наш холм Ковчег, и под холмом его ждали наши: они спустились к дороге ещё с утра. Запевала у них вдова горшечника с нижней улицы: голос у неё такой, что его слышно на гумне против ветра. Плясали кругом, подняв тимпаны над головой. Песня устроена просто. Одна кричит: Саул сразил тысячи! — и все разом отвечают: а Давид — десятки тысяч! — и на ответе бьют в медь. Войско шло мимо так же, как шла песня: впереди царь, за ним, через несколько рядов, Давид. Одинокий голос вдовы пришёлся на царя. Хор и медь пришлись на того, кто шёл следом.

Отец смотрел сверху, с порога Аминадавова дома, а вечером, когда я поднялся к нему, сказал, что лад этот старше нас. Так пела у моря Мариам; так, по табличкам из Ура, женщины Шинара встречали победителя песней той, кого там зовут Инанной, госпожой битв, — в Ханаане её зовут Астартой. Поют госпоже, а встречают человека. Счёт песни отец, который считает всё, проверять не стал. Я сказал ему то, что понял над лощиной: того, из Гефа, в ком была кровь Стражей, надо было мерить в вес, и песня так и мерила. Отец ответил, что за такой счёт спрашивают не с певиц, а с того, о ком поют.

До осени