Корни Империи - Илья Коралин

— Сэр, я…

— Отзывайте группу! Всех! Немедленно! Пока какой-нибудь герой не сделал третий пуск и мы не начали войну с Россией в небе над Сербией, не понимая, чем она ведётся! — Пауза. — И, Дженсен. Всё, что записали ваши машины этой ночью, — каждый байт — должно в течение десяти минут улететь в Вашингтон.

— Скай Чиф всем Фэлконам: отбой задачи! Отход на базу, курс два-семь-ноль!

— Копирую, Скай Чиф, — голос Райдера в эфире был выжатым, серым, и через секунду, уже не по уставу: — Они нас отогнали, как щенков! Шестерых. Вдвоём. Без единого выстрела!

Дженсен сам вышел в эфир:

— Фэлкон-один, Фэлкон-три, вы получили приказ. Отход на базу — немедленно. Ещё одна самодеятельность — и под трибунал пойдёте оба.

Райдер сжал рукоять управления до боли в пальцах, он не привык проигрывать.

— Выполняю. Но кто-нибудь скажет мне, как они это сделали?

Никто ему не ответил.

Торрес сняла наушники и вытерла лицо ладонью. Рука дрожала.

— Сэр, что это было? Два прямых попадания. Вспышки, дым — и они целы. Словно наши «Амраамы» взорвались в пустоте. Русские месяц кричат, что этого так не оставят, и весь мир смеётся, потому что у них нет ничего, кроме крика. — Она посмотрела на Дженсена. — Сэр… а если у них всё-таки что-то есть?

Дженсен уже набирал номер закрытой линии на Вашингтон. Ожидая соединения, он глядел на экран, где две русские отметки, выполнив своё, разворачивались на восток — спокойно, без спешки, как уходят с работы люди, закончившие смену.

— Я не знаю, что у них есть, — сказал он. — Я знаю одно: сегодня ночью у кого-то появилось то, что меняет правила.

Он помолчал, слушая гудки, и тихо добавил, но Торрес услышала.

— И законы физики.

АКТ I

«От возвышенного до смешного — один шаг»

Наполеон Бонапарт

4 декабря 1812 года. Зимний дворец.

Ветер с Невы бил в окна кабинета тяжёлыми толчками, и стёкла отзывались тонким дребезгом. Александр, император Всероссийский, стоял у окна и смотрел на реку. Серые полосы воды тянулись между рваными льдинами, снежная крупа неслась вдоль набережной косыми росчерками, фонари горели через один — на масле экономили даже здесь, в сердце столицы.

За спиной трещали поленья в камине. На столе лежали развёрнутые карты, исчерченные красными чернилами, и стопка донесений, которые он прочитал уже трижды. Победные донесения: Наполеон бежал, Великая армия перестала существовать.

Курьеры везли эту весть по всем дворам Европы, и Европа, ещё вчера считавшая дни до падения Петербурга, теперь спешно вспоминала, как пишется по-французски слово «поздравляю».

Александр смотрел на тёмную воду и не чувствовал ничего, похожего на торжество.

Он пробовал. Честно пробовал — на молебне в Казанском соборе, когда хор поднимал «Тебе Бога хвалим» под самый купол. Пробовал на разводе, глядя на гвардейские знамёна. Пробовал ночью, наедине с собой, перечисляя: Малоярославец, Вязьма, Красный, Березина. Список побед и мест, где чужая армия умирала в снегу.

Торжество не приходило. Приходило другое — то, чему он до сих пор не подобрал названия. Тяжесть на вдохе, словно грудь стянули лишним ремнём амуниции. Она появилась семь лет назад, в один декабрьский день, такой же снежный и такой же тихий, и с тех пор не отпускала. Иногда затихала, но лишь ненадолго.

Он закрыл глаза, и под веками, послушная, как выученный урок, встала та высота.

Аустерлиц. 2 декабря 1805 года.

Хуже всего было то, что память сохранила красоту того утра. Оно выдалось ясным, почти праздничным, и даже в свите то и дело мелькали улыбки.

Туман лежал в низинах плотными белыми озёрами, а Праценские высоты стояли над ним чистые, освещённые низким зимним солнцем. Воздух звенел от мороза. Полки шли через высоты вниз, в туман, колонна за колонной, и музыка играла, и штандарты горели на солнце, и молодой человек двадцати восьми лет, помазанник Божий, самодержец Всероссийский, сидел на серой лошади и чувствовал себя полководцем.

Тем утром Кутузов смотрел на Александра тяжело и сонно. Войска ещё собирались, и главнокомандующий ждал. Молчание его было красноречивее любых возражений.

— Отчего не начинаете, Михайла Ларионович? — спросил Александр. — Мы ведь не на Царицыном лугу, где парад не начинают, пока не соберутся все полки.

Кутузов поклонился.

— Потому и не начинаю, государь, что мы не на Царицыном лугу.

Тогда Александр услышал в ответе только дерзость. Теперь каждое слово звучало предупреждением. Вокруг теснились молодые генералы. Австрийские штабисты разворачивали безупречную на бумаге диспозицию Вейротера. Долгоруков, вернувшийся от Наполеона, уверял, что француз робеет и ищет мира. Все голоса сливались в один хор: атаковать, гнать, закончить войну одним ударом.

Он отдал приказ. Своим голосом, своей волей, поверх головы старого фельдмаршала.

К полудню от красивого утра не осталось ничего.

Он помнил, как это началось. Гул слева, где не должно было быть ничего подобного. Туман внизу вспыхивал изнутри оранжевыми зарницами, и оттуда, из белого молока, покатился звук, которого он прежде не слышал никогда: слитный, многослойный, состоящий из тысяч выстрелов, криков и чего-то ещё, низкого, утробного, от чего лошадь под ним начала мелко переступать и коситься назад.

Наполеон не робел. Наполеон ждал, когда они сойдут с высот, — и взял высоты одним ударом, разрубив армию пополам.

А дальше память теряла порядок и рассыпалась на картины, и каждую из них Александр знал наизусть.

Картина: русская батарея на скате высоты, накрытая французскими ядрами. Одна пушка разбита прямым попаданием — ствол сорван с лафета и лежит в стороне, зелёный лафет разлетелся в щепу, и вокруг этой щепы лежат канониры, все шестеро, и снег вокруг них пропитан кровью. Молоденький офицер без кивера ходит между телами кругами и что-то ищет на земле, наклоняясь, — и Александр, проезжая в полусотне шагов, понял, что офицер контужен и ищет собственную оторванную руку, придерживая культю другой рукою, деловито, как ищут оброненную перчатку.

Картина: кавалергарды идут в атаку вниз, в дым, — последний резерв, брошенный, чтобы прикрыть бегущую гвардейскую пехоту. Эскадроны рысью, потом в галоп, белые колеты, блеск палашей, земля гудит. Красиво — опять красиво, вот что страшно. А через четверть часа из дыма выносятся лошади без всадников, десятки лошадей, с болтающимися стременами, с сёдлами, съехавшими набок, и одна тащит за собой зацепившееся за стремя тело, и никто её не останавливает, потому что всем уже всё равно.

Картина: пехота бежит. Его пехота. Люди бросают ружья — он видел своими глазами, как русский солдат бросает ружьё, — и бегут