Испытание - Клод Опусов Старший
Кто такие пленители и чьи всадники, в книге не сказано. В пустыне, сказал старик, у набега нет имени: есть сторона, откуда пришли, и сторона, куда ушли.
«Огонь с неба» — так люди говорят об огне колесницы. В книгах Господина Командования записано, что на восьмой день у Шатра огонь на жертвенник дали из колесницы и что этим огнём режут камень и стерегут ворота. Грозы на плато бывают, прибавил старик, но молния бьёт в одно дерево, а не в стадо вместе с пастухами. Стояла ли колесница над пастбищами Иова и чья, книга едомлян не говорит; не скажу и я. Ветер из пустыни, сказал старик, бьёт в одну стену — в ту, что к пустыне, и дома на плато ставят к пустыне глухой стеной; этот ударил в четыре угла разом. Кладу, как сказано.
Тут старик поднял глаза от кожи. Рука у меня стояла над воском: слов четвёртого на нём не было. Левит у жаровни тоже смотрел на меня. Старик посмотрел на мои ноги — бегуна узнают по ногам раньше, чем по лицу, — и сказал: бегуны знают это место. Сказал он это, как говорят о перевале, который проходили сами. Больше он ничего не сказал и ждал, пока я допишу. Я дописал. Ответа он не просил, и я не ответил. Отвечаю здесь.
Вестник и посланник у едомлян, как сказал мне старик, — одно слово: им названы и те, что стали перед Господом, и эти четверо с поля. У нас их различают: вестник бежит, посланник стоит. Посланника со знаком Командования наш дом видел — Ависуй у Плача, отец на гумне Орны, на краю скалы, с поднятой рукой, — и всякий раз он стоял. Бегал я — полжизни, от Енрогеля до Иордана и от леса Ефрема до Манаима. Бегать легче, чем стоять: на бегу не спрашивают.
Один бежит, когда несёт, — сказал царь Давид у ворот Манаима, когда сторож увидел на дороге одного; на дороге был я. Добрую весть несут легко: она сама просится с языка. Худую держат во рту, как камень, до последнего шага. Нёс я в тот день и ту и другую. Добрую донёс — крикнул царю «мир!»; худую уронил у ворот, и не от усталости: на вопрос об отроке Авессаломе ответил, что видел большое смятение, а что там было, не знаю. Я знал. Всё сказал Хусий, скороход Иоава, прибежавший вторым. Это записано в связке о Доме, там, где отец спросил меня: примешь? Пишу ещё раз, потому что это место здесь. Вестник Иова спасся, чтобы сказать, — и сказал. Наперсника я потому и не ношу: на сгибе — Истина.
Писать я начал снова, когда старик стал читать об Иове. Иов встал, разорвал на себе одежды, остриг волосы с головы и пал на землю ниц. Над мёртвыми в Едоме стригут голову, сказал старик. У нас над мёртвыми волос не выстригают: так велено в книге, продиктованной у Иордана. Дальше старик читал стоя: эти слова, сказал он, в Фемане говорят над мёртвыми, говорят стоя, и не всякий, кто говорит, знает, чьи они. Встал и я; левит у жаровни поднялся вместе с нами, не зная зачем. Читал старик теперь, не глядя в кожу: их он знал и без неё. Голым я вышел из чрева матери, сказал Иов, — голым и уйду туда. Господь дал — Господь и забрал; как было угодно Господу, так и сталось. Пусть будет имя Господа благословенно.
На слове «туда» старик показал вниз, на камень под навесом. Первого человека в табличках Энки назвали Земнородным: его сделали из земли и дни ему отмерили по счёту Ки, а не по счёту Нибиру. Уходит он туда же, откуда взят, — путём всей земли, как сказал сыну умиравший царь Давид. В табличках из Ура это земля Нергала, откуда не возвращаются. Иов знал эту дорогу и назвал её одним словом.
Противник обещал, что Иов благословит Господа в лицо, — так, что понимать надо наоборот. Иов благословил. Здесь слово стоит прямо, и старик прочёл его прямо, не меняя голоса. Потом посмотрел на меня, будто ждал, что я спрошу, не наоборот ли и здесь. Я не спросил. Во всём, что с ним случилось, Иов не согрешил перед Господом и не сказал Богу безумного слова. Этим в книге кончается тот день.
Старик свернул кожу и спрятал её под плащ. Дальше в первый вечер, сказал он, в Фемане не читают: между вестниками и тем, что было потом, должна пройти ночь. Он ушёл вниз, к Енрогелю, к своему каравану, и левит светил ему факелом до поворота. Я посидел у жаровни, пока угли не подёрнулись серым, и пошёл в Дом. По витой лестнице я поднимался в ту ночь по ступени на вдох: двадцать девять ступеней — двадцать девять вдохов. За стеной стоял Ковчег, у стены ждала глина. Она была холодная, и я грел её ладонями, как старик грел свою кожу. Ночью я переносил на неё воск и писал медленнее, чем бегаю. Манаима на воске не было: его я переношу без воска.
Табличка третья. Скажи слово
Второй вечер пришёл с моря тучей. Пока на жертвеннике лежало вечернее всесожжение, я стоял у медного столпа и смотрел, как туча садится на город. Азария стоял у дверей Дома в наперснике. Над кровлей горел огонь поста — на своём месте, ровный. Караван стоял у Енрогеля: южане в дождь верблюдов не грузят. Старик ждал под навесом у ворот, где стоят чужие. Пришёл он раньше вчерашнего и сначала постоял, подняв голову к небу над Домом; книгу держал под плащом, у груди: кожа не любит сырости. Левит, что смотрит за жаровней, насыпал углей больше, чем вчера, и подпёр навес шестом, чтобы не провис под водой. Когда я подошёл от столпа, старик первым делом спросил, высохла ли вчерашняя глина. Высохла, сказал я. Воск я взял весь, какой был у ларя: бегать посреди вечера по витой лестнице мне хватило вчера.