Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Каждый выпад заставлял Лидию содрогаться, она металась в его руках, то пытаясь отстраниться от невыносимой глубины проникновения, то сама бешено насаживаясь на его плоть, царапая ногтями его спину сквозь ткань сорочки.

— Еще… боже… Захарушка, еще… — бессвязно бредила она, роняя горячую слюну ему на воротник, сходя с ума от близости сотен зрителей за тонкой занавеской. — Глубже… достань до нутра… сделай меня своей шлюхой… на всю жизнь сделай…

На сцене примадонна выводила финальную трагическую арию, взлетая к верхней ноте с надрывной скорбью, а в полумраке ложи княжич наращивал темп, превращая аристократическую барышню в дрожащий, сочащийся грехом комок похоти.

Его демоническая магия струилась сквозь соединенные тела, подпитываясь ее стыдом, ее безумием и запретным восторгом, навечно выжигая в душе Лидии покорность единому хозяину.

Финальный аккорд оперы совпал с их сокрушительной развязкой.

Оркестр обрушил на зал тяжелую лавину звуков, занавес с шелестом пополз вниз, и в эту секунду Лидия забилась в диких, исступленных конвульсиях оргазма. Девушка захлебывалась в слезах, ее мышцы сжались вокруг Захара мертвой хваткой, выжимая из него горячее семя, а княжич с глухим, рычащим стоном излился в глубину ее естества, закрепляя печать греха.

Зал взорвался шквалом аплодисментов. Крики «браво!», стук кресел и топот сотен ног заполнили пространство театра, пока двое грешников тяжело, прерывисто переводили дух в темноте алькова.

Спустя пять минут Захар уже стоял перед зеркалом в простенке, застегивая жемчужные пуговицы жилета и поправляя безупречный галстук. Лицо княжича вновь было спокойным, холодным и надменным, словно он только что дослушал скучную проповедь в соборе.

Лидия сидела на кушетке, судорожно поправляя измятый шелк платья и пряча под юбку разорванные остатки белья. Ее грудь все еще тяжело вздымалась, губы горели, а в глазах стояло то выражение абсолютного, рабского обожания, с каким язычники глядят на статуи своих грозных богов.

— Когда… когда мы увидимся снова? — робко, с мольбой в голосе спросила она, ловя его руку и прижимаясь к ней щекой.

Захар небрежно коснулся пальцем ее припухшей нижней губы, усмехнулся одними уголками рта и бросил на кресло веер:

— Завтра в полдень у Гостиного двора, Лидочка. Купите себе новые панталоны. И проследите, чтобы на сей раз кружево было не столь хлипким.

Он отодвинул портьеру и вышел в освещенный коридор, оставив за спиной поверженную княжну, чей шепот утонул в овациях восхищенного Петербурга.

В закрытом кабинете Голландского купеческого собрания на Галерной улице пахло крепчайшим можжевеловым женевером, сырым балтийским туманом и дорогим виргинским табаком.

За тяжелым дубовым столом, покрытым зеленым сукном и заваленным картами океанских течений, сидели двое почтенных господ, чьи фамилии в Амстердаме и Роттердаме открывали двери любого банкирского дома.

Минхер Корнелиус ван Хоутен, полномочный эмиссар Нидерландской Ост-Индской ассоциации и акционер Зондских факторий, был похож на старого матерого моржа. Массивный, с тройным подбородком, покоящимся на белоснежном гофрированном воротнике по амстердамской моде, он потягивал из длинной глиняной трубки горький дым и мелкими водянистыми глазками буравил сидевшего напротив человека. Рядом с ним нервно перебирал золотые брелоки на шелковом жилете его младший компаньон, герр Дирк ван дер Билк, представлявший интересы вест-индских сахарных монополий.

Оба голландца привыкли считать русских варварами в собольих шубах, с которыми можно торговать бусами за меха, однако господин, разложивший перед ними гербовые акты, в рамки колониальных представлений не укладывался категорически.

Барон Платон Савельевич фон Ольденборг сидел с безупречной выправкой прусского фельдмаршала, положив сильные, гладкие руки на черную кожу аудиторского гроссбуха. Серебристая грива его волос была уложена волосок к волоску, а в холодных серых глазах плескалась такая смесь надменности и бухгалтерского садизма, от которой у ван Хоутена уже двадцать минут под ложечкой противно ныло.

— Позвольте, барон, — сипло выдавил толстый голладец, протирая шелковым платком побагровевшую шею. — Четыре миллиона гульденов золотом за право исключительной навигации по северным широтам — это неслыханная дерзость! Британская Ост-Индская компания за меньшие деньги держит половину бенгальских факторий! Сибирь скована трехметровым торосом десять месяцев в году, там белые медведи дохнут от стужи! Какая к черту сквозная проводка караванов до Кантона за двенадцать суток?!

Платон Савельевич медленно, с легким сухим щелчком захлопнул папку. Взгляд преобразившегося стряпчего стал острее бритвы.

— Минхер ван Хоутен, если ваша почтенная компания желает и дальше возить перец и гвоздику вокруг Мыса Доброй Надежды целых полгода, теряя треть клиперов в штормах и выплачивая британскому адмиралтейству поборы за проход Малаккского пролива — воля ваша. Карета подана, швейцар вернет вам галоши у подъезда. Мы передадим концессию лорду Брэдфорду. Англичане, в отличие от амстердамских лавочников, умеют отличать мировую монополию от розничной торговли треской.

Дирк ван дер Билк испуганно дернул старшего за локоть:

— Корнелиус, погоди сердиться… Ежели бритты заберут северный маршрут, наш чайный синдикат обанкротится к осени! Их пароходы придут в Гавр на три месяца раньше наших!

— Вот именно, герр Дирк, — Платон лениво откинулся на спинку резного кресла, крутя на пальце массивный перстень с гранатом. Голос бывшего мелкого стряпчего звучал густым, властным баритоном истинного финансового хищника, выдрессированного в преисподней. — Англичане заберут всё. А вы останетесь со своими парусниками считать гроши на амстердамской набережной. Условия синдиката неизменны: четыре миллиона золотом в качестве невозвратного задатка за право учреждения Торгового дома «Ост-Норд» и передача нам пятидесяти процентов акций ваших батавских складов в обеспечение топливных контрактов.

— Но где доказательства существования этого вашего… как его… ледяного эфира? — взревел ван Хоутен, стукнув кулаком по столу. — Где гарантии, что мы не покупаем морозный туман над Новой Землей?!

В темном углу кабинета, где до этого момента в глубоком бархатном кресле молча курил Захар, послышался негромкий, бархатный смешок.

Княжич легко поднялся на ноги. Зачарованный сюртук графитового оттенка обрисовал хищную фигуру, а при его приближении к столу пламя свечей в медных канделябрах внезапно присело, окрасившись в тревожный сапфировый цвет.

Захар остановился у плеча своего аудитора, оперся ладонями на спинку кресла Платона и насмешливо посмотрел на голландцев. В медово-янтарных глазах демона лениво кружились крошечные искры, от взгляда которых у обоих коммерсантов пересохло во рту.

— Вы требуете доказательств у тех, кто держит в руках ключ от ледяных врат империи, господа? — негромко произнес княжич. — Что ж. Купцы имеют право пощупать свой товар.

Захар небрежно вынул из жилетного кармана круглую хрустальную склянку размером с грецкий орех, оправленную в черненое серебро. Внутри сосуда лениво переливалась густая, лазурная жидкость, от которой сквозь