АдвокатЪ - 3 - Саша Фишер

— Ой, а может и позавчерась, я замоталась что-то совсем, — нахмурилась женщина, потом распахнула дверь. — Сейчас я!

Она скрылась с необычайной для такого сложения скоростью. Вернулась быстро, будто бумажка эта у нее лежала где-то совсем близко.

— Вот, прочитайте! Сама-то я букв не знаю, мне Захарка читал, он в земскую школу ходит, — сказала она, протянув мне полоску бумаги.

«работы закончил вернусь как волга вскроется везу подарки готовь баню викентий карманов марта тридцатого».

— Но про полис вы все-таки знаете? — уточнил я.

— Как не знать? — лицо «гренадерши» стало недобрым. — Будь он неладен, этот полюс. Я же ведь отпускать-то его не хотела. По осени же у нас еще Глашка народилася. А я говорю: «И что ты уедешь, а я одна буду тут с четырьмя ртами пурхаться?» А он тогда говорит, что мол, денег-то в Заволжске не заработать, а там, мол, хорошо платить обещают. Да и староста ихний пришел, уговаривал. А я тогда говорю: «А ежели случится что?» А он тогда говорит: «А вот я всем полюсы купил!» Мол, ежели случится что с мужиком, то мне денежку выплатят еще сверх заработанного.

— Полис при вас оформляли? — спросил я.

— При мне, — кивнула Варвара. — Бумага такая цветная, с якорями да завитушками. Но только я неграмотная, не понимаю, что там написано.

— Копию Викентий Саввич дома не оставил? — спросил я. — Объяснили вам, как выплату получать в случае чего?

— Так все же случилось что с Викентием Саввичем? — снова заволновалась «гренадерша».

— Случилось, но не с ним, — сказал я. — Так есть у вас копия?

— Есть, есть, — подтвердила она. — Я ее спрятала подальше от греха. Больно уж мне боязно как-то от этой бумажки.

— Этой бумаги не вам надо бояться, — сказал я. — Вы знаете, что две недели назад какого-то утопленника на заволжской пристани опознали как вашего мужа?

— Это как? — прищурилась «гренадерша». — Выловили утоплого и сказали, что это Викентий?

— Именно так, — сказал я.

— Так это же получается, что тот парнишка не выдумывал ничего? — ахнула она.

— Нет, не выдумывал, — я покачал головой.

— Вот беда-то какая… — на лице «гренадерши» появилось растерянное выражение. — А делать-то теперь чего? И что ж этого утоплого выловили и похоронили уже?

— Похоронили, — подтвердил я.

— Батюшки… — она хлопнула себя руками по бокам. — Это что ж получается, что Викентий-то мой, когда вернется… А делать-то мне чего⁈

— Сейчас я вам объясню, Варвара Никаноровна, — сказал я.

Тут Варвара Никаноровна спохватилась и всплеснула руками.

— Так что ж мы с вами на пороге-то разговариваем? — сказала она. — В избу проходите!

Она распахнула дверь, впуская меня в сумрачное и не очень просторное жилище. Внутри царил полумрак и спертый воздух. Пахло кислой капустой, подгорелым постным маслом и младенцем. Мебель сколочена топорно, но добротно: широкие лавки, тяжелый некрашеный стол. Бедность, которая не от пьянства, а от отсутствия мужских рук и долгой зимы. В доме нет лишних вещей, но видно, что хозяйка пытается держать себя в строгости, несмотря на разруху.

Я присел за стол и выложил папку. Подготовил лист бумаги и перо, открутил крышечку непроливайки.

— Прежде всего — ни слез, ни суеты, — сказал я. — Ваш муж жив, и телеграмма тому прямое доказательство. Следовательно, запись в метрической книге о его смерти — юридическая ошибка, которую мы обязаны немедленно исправить, пока вы не оказались в положении «вдовы» с вытекающими имущественными и паспортными стеснениями. Действовать будем сразу по трём направлениям.

Варвара Никаноровна подошла к деревянной колыбельке, вынула из нее хнычущего младенца и принялась покачивать на руках. При этом не сводя с меня глаз. Слушала она внимательно, чуть приоткрыв рот.

— Смерть регистрирует приходской священник в метрической книге, — продолжил я, начав писать первый из документов. — Аннулировать неверную запись может только епархиальное начальство — Духовная консистория. Подадим туда прошение с приложением телеграммы и свидетельских показаний о том, что супруг ваш осенью уехал в Сызрань, откуда и телеграфировал. Консистория, рассмотрев доказательства, предпишет сделать в книге отметку об уничтожении записи как ошибочной. Это вернёт вашего мужа «в живые» с точки зрения государства и церкви.

— А ежели без этих сложностей, то что? — спросила она. — Викентий-то когда вернется и сам в приход явится.

— Когда он сам появится, то это процесс ускорит, — сказал я. — А мы с вами сейчас подготовим для этого правовую базу.

— Базу… — повторила она. — Только это же все, наверное, денег стоит. Все эти бумаги, пошлины надо будет какие-то платить… А у меня денег нет!

— Вам они и не потребуются, — сказал я. — Мои услуги оплатит другой человек. А вам по этому делу полагается еще и возмещение морального вреда.

— Это как? — взгляд «гренадерши» стал заинтересованным.

— Терпение, — улыбнулся я. — Скоро мы к этому перейдем. Это будет третьим направлением.

Она взволнованно вздохнула, прижала младенца к себе и присела на лавку. Из двери второй комнаты показалась любопытная физиономия мальчишки лет десяти.

— Нельзя оставлять без последствий тот факт, что тело опознали без вашего участия и втайне от вас, — продолжил я. — Здесь усматриваются признаки преступной небрежности, а возможно, и умышленного бездействия со стороны чинов полиции. Мы подадим заявление местному становому приставу, а копию направим исправнику. Главное требование — эксгумировать погребенного, произвести надлежащий осмотр и выяснить, кто и на каком основании дал ложное опознание. Параллельно я составлю жалобу прокурору окружного суда. Он обязан возбудить уголовное дело по статьям о превышении или бездействии власти и о подлоге.

— Ох, страшно-то это все как… — пробормотала она. — Я же и не запомню слов-то таких.

— Я все вам напишу, что отнести и куда, — сказал я. — А ваш Захарка читать умеет, так что поможет.

Я посмотрел на мальчишку. Глаза у него азартно заблестели.

— Как только следствие установит виновных, — продолжил я. — Мы предъявим к ним гражданский иск о возмещении убытков и «бесчестия». Расходы на погребение, которое вам навязали, можно будет взыскать сразу. Моральный же вред, за бессонные ночи и страдания, оценим в разумной сумме и потребуем через окружной суд, ибо речь пойдёт о действиях должностных лиц, а сумма, я надеюсь, выйдет не менее пятисот рублей.

— Сколько⁈ — ахнула Варвара Никаноровна. Младенец тут же испуганно заорал. Глаза мальчишки стали круглыми, рот раскрылся. Он даже сделал несколько шагов вперед, подошел к матери и уцепился рукой за ее фартук.

— Скорее всего, дело будет не быстрым, — сказал я. — Аннулирование записи займет в лучшем случае недели две, в суде до вашего дела очередь тоже не сразу дойдет,