Гимны - Клод Опусов Старший

В субботу, когда сменяются чреды, певец называет: песнь под струны, песнь голосом; на день субботний. Хорошо, поёт он, славить Господа, утром рассказывать о Его милости, ночью — о верности, на десяти струнах и на кифаре; глупый этого не поймёт, и грешники разрастаются травой только затем, чтобы сгинуть.

«Праведник поднимется, как пальма», — поёт левит, и разрастётся, как кедр на Ливане; посаженные в Доме Господнем зацветут в Его дворах и в тучной старости ещё дадут плод. На этой строке старые певцы поднимают головы. Я тоже.

«О субботе» у Иоседека — песнь болезни: стрелы в теле, друзья стоят поодаль. Кладу оба: у Дома суббота — пальма и кедр, у Иоседека — болезнь.

Без дня, но каждое утро у ворот двора поют песнь, которую певец называет так: хвала, песнь голосом; Давиду. Её поют тем, кто входит: придите, поклонимся, Господь — великий Бог и Царь над всеми богами. Богами, пишет Господин Командования, люди зовут всех Ануннаков; песнь ставит Господа царём над ними. В Его руке края земли и вершины гор, море Его — Он его сделал. Потом голос певца становится строже.

«Сегодня, если услышите голос Его», — поёт он и просит не делать сердце жёстким, как при Препирательстве, в день Искушения в пустыне, где отцы испытывали Его, хотя видели Его дела. Сорок лет Он негодовал на тот род и поклялся, что в Его покой они не войдут. Искушением Моисей назвал место у Хорива не за воду, а за вопрос — есть ли Господь среди нас; так в книгах Господина Командования. Этот вопрос каждое утро слышат люди, что входят в ворота с ягнёнком на плечах.

Песнь о кованых трубах короткая; надписание у неё — песнь под струны; Давиду, а случая певцы не называют. Песнь велит петь новое на кифаре, на кованых трубах и на роге; реки бьют в ладоши, горы радуются, потому что Он идёт судить землю.

Тем же именем — песнь под струны; Давиду — называют и песнь о Сидящем на херувимах. Господь воцарился, и народам гневаться, а земле дрожать; Он велик на Сионе, любит суд и Сам вершит правду в Иакове. Певцы говорят, что Давид пел её, когда Ковчег поднялся на Сион. Здесь её поют над пустым местом: за завесой скала, и херувимов над ней нет. Кланяйтесь подножию Его ног, поют левиты, и двор кланяется в сторону завесы. Херувимы у отцов были кованые; в табличках Овида, деда царя, записано слово левита из Силома, что прежде кованых были другие — крылья колесницы. Ни тех, ни других при мне не видел никто. Кладу оба: царь пел над Ковчегом, левиты поют над скалой.

Дальше в песни — Моисей и Аарон среди Его священников и Самуил среди тех, кто зовёт Его по имени: звали — и Он отвечал; из облачного столпа говорил с ними. С Моисеем и Аароном — из облака: в книгах Господина Командования колесница сходила низко, и облако становилось у входа в Шатёр столпом. Самуилу голос был у дверей, ночью, а в воротах видели человека в сером; облака там не было — так записал Мариоф. Кладу оба.

Последняя короче всех. Певец называет её «на благодарение», и поют её, когда приносят жертву благодарения: она зовёт служить Господу весело и входить в Его ворота с хвалой. Посредине стоит строка, на которой я каждый раз останавливаюсь: «Он нас сделал — не мы себя».

Кто делал и где, в табличках Энки сказано длиннее: в Абзу, в Доме Жизни, он и Нинхурсаг, Госпожа Жизни, накладывали образ Ануннаков на то самое существо, и не с первого раза. Песнь говорит «Он», таблички — «мы». Кладу рядом.

В моём списке дней семь строк. Пять помечены по надписаниям; «о субботе» стоит сбоку, рядом с субботней. Против третьего дня и пятого глина гладкая: метку кладёт тот, кто поёт.

Первую мою Пасху у Дома я встретил шестидесяти четырёх лет, на другую весну после прихода. Агнцев закалывали в четырнадцатый день Нисана, после полудня: двор наполняли людьми с ягнятами на плечах, запирали ворота, левиты резали, потом одних выпускали, других впускали — и так до темноты. На каждую смену священники трубили в серебро. Как левиты бегом разносили котлы, я писал во второй связке пропущенного; здесь — что пели.

Меня поставили в ряд священников, что передают кровь к жертвеннику: чаша идёт из рук в руки, полная — вперёд, пустая — назад, и оборачиваться не велено. Чаши золотые и серебряные, ряд — то золото, то серебро; донца у них круглые, чтобы чашу нельзя было поставить на камень и кровь в ней не загустела. Левиты стояли на ступенях за моей спиной и пели, пока шла кровь. Перед каждой песнью они кричали: Хвалите Господа! — и двор кричал за ними то же. В тот день я думал о том, как бы не расплескать чашу, и песни шли мимо меня, как вода мимо мостков. Записывать их я стал со следующей весны, с голоса.

Клич этот стоит над восемью песнями. Левиты кричат его перед каждой, а в моём списке он записан один раз, сверху, — как писцы ставят знак над столбцом, когда он один на все строки. Шесть из восьми поют пасхальным рядом, две — парой, отдельно.

Пару поют одну за другой, и случая певцы не называют: я слышал её и в будни, и в праздники. Первая — о делах Господа: велики они, и кто их ищет, находит в них то, чего хотел; память о Своих чудесах Он оставил Сам, боящимся Его дал пищу, народу послал избавление и наследие народов; дела Его рук — истина и суд. Кончается она строкой, которую двор подхватывает раньше певцов: «Мудрость начинается со страха Господня».

Вторая — о человеке, который этого страха держится: во тьме ему восходит свет; он милует и даёт в долг; худой вести не боится; раздал нищим — и рог его поднимется в славе, а грешник, глядя на это, скрипит зубами и тает. Одна строка стоит в обеих слово в слово — что правда стоит вовек; в первой это правда Господа, во второй — человека. Певцы её не меняют. Заметил я это не ухом, а глазом, когда положил обе таблички рядом: писец видит такое, певец — поёт.

Пасхальный ряд начинают отроки. Мальчики