Анатолий Дроздов - Листок на воде

Преподаватель хорошо осведомлен, но это знание – книжное. Курочкин не воевал, в его петлице – орден Святого Станислава без мечей. Такие дают и купцам за пожертвования. Настораживаюсь: капитан вспоминает наш бой.

– Поручик Рапота и прапорщик Красовский проявили отменную храбрость, – говорит Курочкин. – Однако победа их – счастливый случай. Будь немецкий стрелок порасторопнее… – похоже, капитан об этом сожалеет, мы не вписываемся в теорию.

Учлеты смотрят на меня. Делаю вид, что ни при делах. Мало ли Красовских? Преподаватель завершает занятие, встаем.

– Задержитесь, пожалуйста, прапорщик! – говорит капитан.

Остаюсь.

– Вы тот самый Красовский?

Молчу, имею право. Что означает "тот самый"? Объяснитесь! Курочкин теребит пуговицу кителя.

– Поначалу не обратил внимания на фамилию в списке, – говорит тихо. – Когда все посмотрели на вас, узнал. Ваш снимок печатали газеты.

– Господин капитан, вы знаете, как погиб летчик Нестеров?

– Как же, наслышан. Героический таран.

– А что предшествовало тарану?

Пожимает плечами.

– Генерал Бонч-Бруевич распек Нестерова в присутствии офицеров. Дескать, австрийцы летают над нашими позициями беспрепятственно, а русские летчики уклоняются от схваток. Петр Николаевич объяснил, что неприятеля сбить нечем. У военлетов только пистолеты, а ловить вражеский аппарат "кошкой", как пишут в наставлениях, смешно. В ответ Бонч-Бруевич заявил, что летчики просто боятся. Тогда Нестеров честью своей поклялся – собьет австрийца! Слово он сдержал, но какой ценой?

Курочкин молчит.

– Мы снизили германский аппарат, потому что был "маузер" с телескопическим прицелом, трофейный. Такая винтовка единственная на весь фронт. Когда я показал ее царю и попросил наладить выпуск, его императорское величество сделало вид, что не слышит. У наблюдателя "морана", который перехватил немцев ранее нас, такой винтовки не было, всего лишь карабин, и немцы расстреляли наш экипаж. В русской армии несколько сот аэропланов, трудно купить тысячу пулеметов? Сколько будем кровью платить за чью-то нерасторопность?

– Вы не правы! – капитан обижен. – Уже поступают "кольты" и "льюисы". Их ставят на верхнем крыле аппаратов – для стрельбы поверх площади, ометаемой винтом.

– Почему не через винт? Проблема установить отсекатель? Как целиться, если пулемет над головой?

Курочкин растерян. Господи, какой я дурак! С чего набросился на человека? Он что, отвечает за вооружение? Нервы…

– Извините, господин капитан! Я бываю не сдержан – контузия…

– Нет-нет, вы совершенно правы! – успокаивает он. – В высших сферах не все делают, чтоб обеспечить войска, к сожалению. Все уповаем на храбрость русского солдата… – он смотрит на меня. – Можно вопрос, Павел Ксаверьевич?

– Извольте!

– Почему не носите награды?

– Поймут, что "тот самый".

– Зачем вам инкогнито?

– Чтоб спокойно учиться.

Мгновение он внимательно смотрит, затем кивает.

– И еще, – капитан несколько смущен. – В газетах было… Вы, в самом деле, написали: "Прощай!"?

– Да.

– Почему не, к примеру, "меня ранили"?

– Два слова, десять букв. В слове "прощай" их шесть. У меня не было сил на десять.

Он смотрит недоверчиво. Лезу в карман и достаю искалеченного "Павла Буре". Я ношу эти останки постоянно – лечат от хандры.

– Извлекли из моего живота – вместе с пружинками и винтиками. Я был совершенно уверен, что умираю.

– Извините! – бормочет он. – Я, признаться, не верю газетам, репортеры могут раздуть. Боже, какой вы человек!.. Вы можете рассчитывать на мою скромность, Павел Ксаверьевич, ваше инкогнито останется при вас!

Благодарю, расстаемся. На последующих занятиях капитан не выделяет меня из общей массы, хотя время от времени я ловлю на себе его быстрые взгляды. Капитан будто спрашивает одобрения. Киваю, и занятие продолжается. Я недоволен нашим разговором. Остапа, как говорится, понесло, козырял храбростью и заслугами. Влияние среды: здесь любят патетику и красивые слова.

Курсантов учат летать на "фарманах". Машина простая, как грабли, мотор заводится ручкой из кабины пилота, как древний "газон". Армейский "уазик" сложнее. Матчасть я освоил в отряде, в военном училище водил все, что движется – от "уаза" до бэтээра, поэтому никаких проблем. Мое "бреве" не пустая бумажка, тело восстанавливает навыки. Не знаю, на чем учился настоящий Красовский, но летать он умел. После нескольких вывозных и самостоятельных полетов на "фармане" пересаживаюсь на "ньюпор". Этот аэроплан считается новейшим, в школе он единственный и его берегут. Другие курсанты мне завидуют, но мне надо на "ньюпоре". Осовец оставлен, крепостного авиотряда больше нет. Есть корпусной отряд смешанного состава, разведывательная и истребительная секции. Истребители летают на "ньпорах". Это сообщил Рапота в очередном письме. Норму летных часов я набираю быстро, появляется свободное время. Параллельно с нами занимаются летнабы. Подаю прошение: что время терять? После небольших проволочек мне разрешают присоединиться. Многое я знаю от Зенько, учение не затягивается. Экзамены, сдача практического задания в полете – все! Можно заказывать знак с подзорной трубой.

Перед самым выпуском меня находит посыльный: на проходной гость. Иду. За воротами сверкающий лаком автомобиль (редкость необыкновенная, авто реквизировали для нужд армии), возле него немолодой человек в черном пальто. Увидев меня, бежит навстречу.

– Павел Ксаверьевич!

Смотрю недоуменно. Он словно натыкается на этот взгляд.

– Не узнаете? – он растерян.

– У меня была контузия…

Понимающе кивает:

– Степан я, камердинер вашего батюшки!

Киваю в ответ: будем считать, что узнал.

– Ксаверий Людвигович послали за вами. Едем?

Мгновение колеблюсь. Прятаться глупо, да и что это даст? Рано или поздно случилось бы. Как там говорил Наполеон: "Главное – ввязаться в драку…"

Прошу Степана подождать. В штабе получаю разрешение, заскакиваю к себе. Комната к счастью пуста: суббота, вторая половина дня, офицеры разбрелись кто куда. Достаю завернутые в носовой платок ордена, сую в карман. В другой помещается кортик и погоны с авиационными эмблемами. Пехотные офицеры не носят кортики, в Петрограде мигом придерутся! Мы едем в Петроград.

В машине меняю погоны на шинели и мундире, цепляю к поясу кортик. Степан помогает приколоть награды. Пальцы его дрожат от почтения – перед наградами, конечно. Ордена смотрятся эффектно, плюс кортик с темляком… Папаша станет учить жизни, в серебре наград отбиваться легче. Зимняя дорога расчищена от снега, в столицу прибываем скоро. Шофер беспрестанно сигналит, прогоняя с дороги извозчиков. Автомобиль покатывает к особняку на набережной. В залитой электрическим светом прихожей Степан снимает с меня шинель и убегает докладывать. Оглядываюсь: зеркала, полированный малахит на стенах, мраморные ступени лестницы… М-да!