Операция «Зеркало» - Дмитрий Штиль

— Я знала, что ты найдешь выход, — произнесла она негромко.

Без патетики, просто констатируя факт.

— Когда система казалась бетонной стеной, я верила, что ты ее пройдешь. И ты прошел. Ты вытащил Алешку.

— Твоя вера спасла меня, — я ответил прямо, признавая ее роль.

Я подошел вплотную. Настало время обозначить векторы.

— Правила меняются. Моя командировка — это ДЗК. Долгосрочная. Возвращение в Москву исключено. Для всех соседей, знакомых и матери я нахожусь на закрытом объекте. Никакой связи не будет. Кураторы из Комитета обеспечат вас всем: спецпаек, квартира, сохранение оклада. Лекарства для Алешки будут доставляться спецкурьером ПГУ раз в месяц, строго по графику.

Лена кивнула. Инструкция была принята.

— Когда мы сможем приехать?

— Как только Алешка пройдет первый годовой курс вальпроатов и неврология покажет устойчивую ремиссию. Примерно через полтора года. Комитет подготовит вам новые документы и переправит по моему маршруту.

Я взял ее за плечи.

— Кабул — это транзит. Жить там с семьей опасно. Дальше нас ждет зарубежная работа по линии резидентуры. Смена стран, смена легенд. Наш дом больше не в Москве.

— Это не имеет значения, — ровно ответила Лена, глядя мне в глаза. — Дом там, где мы втроем. Мы приедем, как только сын будет готов.

В этих коротких фразах была вся суть ее характера. Только принятие задачи и готовность ее выполнить.

Мы вышли в прихожую. Я надел пальто, проверил паспорт во внутреннем кармане и поднял тяжелый чемодан. Мы коротко, крепко обнялись.

— Напиши, как только разрешат, Витя, — сказала она, отстраняясь.

Щелкнул замок. Я вышел на лестничную клетку. Шаги гулко отдавались в бетонном пролете подъезда, пока я спускался вниз, в морозную московскую ночь, где меня уже ждала неприметная дежурная «Волга».

Холодный воздух ударил в лицо, как только я вышел из подъезда. Автомобиль с выключенными фарами неприметно стоял у заснеженной детской площадки. Водитель молча забрал чемодан и глухо захлопнул крышку багажника. Я сел на заднее сиденье, ощутив привычный запах холодной автомобильной кожи. Двигатель ровно заурчал, машина плавно выехала со двора. За окном мелькали пустые заснеженные проспекты ночной Москвы. Водитель уверенно держал руль, направляясь к закрытому объекту в Ясенево. Город быстро скрывался за плотной белой пеленой зимней метели. Операция «Зеркало» завершилась. Впереди был Кабул.

Квартира располагалась на пятом этаже кирпичной «сталинки» в районе метро «Аэропорт». Тяжелая входная дверь, обитая рваным черным дерматином, пропустила Валерия Фомина в спертый воздух прихожей. Здесь пахло сырой шерстью и кошачьим туалетом. На деревянной вешалке в несколько слоев громоздились тяжелые зимние пальто, дубленки и пуховые куртки. Под ними, в грязной луже растаявшего снега, стояли десятки пар сапог и ботинок.

Фомин аккуратно повесил свое пальто на крючок, сменил уличную обувь на предложенные стоптанные тапочки и прошел по узкому коридору в главную комнату.

Типичный квартирник. В комнате площадью в двадцать квадратных метров, заставленной книжными стеллажами от пола до потолка, находилось не менее двадцати человек. Воздух был сизым от табачного дыма. Курили везде: сидя на продавленном диване, прислонившись к подоконнику, расположившись прямо на вытертом паркете. В качестве пепельниц использовались стеклянные банки из-под болгарского лечо и жестяные крышки. На круглом раскладном столе батареей выстроились пустые и полупустые бутылки: портвейн «Агдам», болгарская «Гымза» и сухая «Ркацители».

Еще месяц назад Фомин чувствовал бы себя здесь в своей тарелке. Это была его среда — столичная гуманитарная интеллигенция, младшие научные сотрудники, непризнанные художники и инженеры закрытых НИИ, собирающиеся по выходным, чтобы ругать власть и слушать запрещенную музыку.

Но сегодня оптика философа изменилась. Он смотрел на этих людей с отстраненной фиксацией исследователя.

В углу комнаты, на тумбе под книжными полками, мерно вращались катушки массивного магнитофона «Юпитер-203». Магнитная лента типа «Свема» выдавала глухой, с характерным шипением аналогового перегруза, звук. Из колонок доносился сырой гитарный рифф.

— Уфимцы, — со знанием дела констатировал бородатый мужчина в растянутом свитере крупной вязки, сидевший на полу у батареи. — Группа «ДДТ». Альбом «Свинья на радуге». Запись, правда, дрянная, десятая копия. Шевчук молодец, тексты бьют наотмашь. В Ленинград сейчас перебрался, там попроще дышать.

— Да везде одинаково душно, — отозвался щуплый парень в очках, сидевший на диване.

В руках он держал бобровскую акустическую гитару за двенадцать рублей.

— Цой вон тоже в Питере, а толку? «Кино» сейчас вообще не выступает. С «Рыбой» они вдрызг разругались, состава нет. Только по квартирам с акустикой и мотается.

— Цой грамотно систему обошел, — подал голос хозяин квартиры, разливая остатки портвейна по граненым стаканам. — В прошлом году, чтобы от призыва откосить, лег в «Пряжку», в психиатрическую больницу. Полтора месяца там провалялся, играя в молчанку с врачами, зато белый билет на руках. С государством только так и можно — прикинуться сумасшедшим, чтобы не раздавили.

Щуплый парень с гитарой ударил по струнам, взяв простой ля минор, и негромко, гнусаво запел: «Мамина помада, сапоги старшей сестры…». Несколько голосов вразнобой подхватили мотив «Восьмиклассницы».

Фомин взял со стола стакан с портвейном. Жидкость была теплой и приторно-сладкой. Он сделал небольшой глоток. В его голове, поверх бренчания гитары и кухонных разговоров, непрерывной лентой шли колонки цифр из закрытых сводок Госплана, которые он изучал последние несколько ночей.

Он помнил каждую страницу. Машинограммы, фиксирующие реальную фондоемкость уральских предприятий. Отчеты о запуске циркуляционных насосов натриевого контура в Белоярском. Графики внедрения узлов Общегосударственной автоматизированной системы, которые в реальном времени сводили баланс между потреблением и производством, минуя сотни бюрократических кабинетов.

— Сыграй «Вагонные споры», — попросила девушка с густо подведенными глазами, сидевшая рядом с гитаристом.

Парень перестроил гитару и начал наигрывать знакомый мотив «Машины времени».

— Только текст оригинальный пой, — желчно вставил бородатый в свитере. — А то Макаревич совсем под цензуру прогнулся. На пластинке залитовали «и каши из них не сварить». Трусы. Изначально-то было «когда больше нечего пить»! Всю суть выхолостили. Система даже в таких мелочах давит. Дряхлые старики в Кремле боятся слова «пить» в песне.

— Они всего боятся, — поддержал хозяин квартиры, закуривая сигарету «Ява». — Потому что понимают: их время ушло. Экономика в руинах, в магазинах синие куры по талонам. Мы живем в гниющей стране. Нужно просто подождать, пока она окончательно не рухнет. Еще пара лет стагнации, и они сами принесут ключи от Кремля, потому что жрать будет нечего.

Фомин посмотрел на говорящего. Взгляд