Гимны - Клод Опусов Старший
Следующие знаки отводят сердце к свидетельствам, а не к наживе, — и певец говорит, что рассказывал о свидетельствах перед царями и не стыдился. Перед царём я стоял один раз и говорил о Доме. Грамота его лежит у меня в ларе, и закон в ней назван законом Бога неба, рукой царского писца. Стыдно мне стало потом, у реки Ауэ: просить у царя всадников. Я не попросил.
Потом часть, которую я пою про себя, не разжимая губ: «Уставы Твои были мне песнями в земле переселения». Ночью, поёт певец, я вспоминал имя Твоё. Свиток, что Господь диктовал у реки, я юношей списывал на козьи кожи при светильнике старика, столбец за столбцом. Столбец я сперва проговаривал вполголоса и только потом писал, как певец сперва трогает струну и только потом поёт. Старик спал за стеной. Певцом я не был; песнями у меня у канала были уставы. Доля моя — Господь, продолжает певец. Это слово нашего дома: удела в земле священникам не нарезали, и в книгах Господина Командования сказано, что того, кто стоит у дверей, кормит народ, которому эти двери нужны. В полночь, поёт певец, я встаю славить; верёвки грешников оплели меня, а закона я не забыл.
Ближе к середине певец говорит, что смирили его к добру; сердце гордых, поёт он, свернулось, как молоко. На молоке мальчики смеются: свернувшееся молоко они видели. Руки Твои сделали и вылепили меня — дай понять. В табличках Энки сказано, что люди так и скажут о человеке — вылепили — и что в этих словах больше правды, чем они думают; чьи были руки, Энки пишет по-своему. Кладу рядом. Потом строка, ради которой я и сел на порог: «Стал я, как мех в инее». Её я понял давно, в ту зиму, когда под дождём разбирал дело о жёнах: мехи с водой, что висели у ворот, к утру стояли белые и твёрдые, и тронуть их было нельзя, пока не отогреет солнце. Теперь так по утрам стою у ступеней я. Пустые сказки, поёт певец, рассказывали мне беззаконные, но не таков Твой закон.
Слово Твоё, поёт он, вовек стоит на небе. В доме Набу в утро, когда город взяли мидяне, нам велели стереть с сырой глины имя прежнего царя и вжать новое; об этом я писал. Над холмом у отцов по ночам стоял огонь поста; при мне там пусто. Певец ставит на небо слово, которое не стирают. Всякому концу, поёт он, я видел предел, а заповедь Твоя широка без края.
За этим певец становится мудрее своих учителей и старейшин, потому что думал о свидетельствах. Своих учителей из дома Набу я мудрее не стал: они научили меня считать, и я считаю до сих пор. Слова Твои слаще мёда в гортани. Дальше знак, на котором мальчики поют громче всего: «Слово Твоё — светильник моим шагам и свет моей тропе». Это я знаю по тому же светильнику старика. Пока я списывал, свет лежал на столбце, а не на мне, и я шёл по столбцу. Душа моя всегда у меня в руках, поёт певец, а закона я не забыл.
Двоедушных певец ненавидит и плоть свою просит пригвоздить страхом. Тут же говорит: пора действовать Господу, закон Твой разорили, — и потому заповеди он любит больше золота и топаза. Топаз я знаю: он стоит в первом ряду наперсника, вторым, с именем Симеона, желтовато-зелёный, как молодое масло. Халдеи записали наперсник в своей казне по весу, как золото. Заповеди песнь кладёт выше и золота, и топаза; весов для них у меня нет, хотя учили меня считать вес.
За серединой — явление. «Явление слов Твоих светит и вразумляет младенцев». Явлением и Истиной у нас звали то, что лежало в сгибе наперсника: оно светило, и из света выходило слово. Сгиб пуст с той ночи, когда вынесли Ковчег. Певец поёт о другом свете — о том, что встаёт над словами, когда их разбирают. Под навесом их разбирают младенцы. Один из мальчиков спросил учителя, что такое явление. Учитель посмотрел через двор на меня. Я сказал: то, что светит, когда читаешь. Мальчик кивнул и процарапал знак. Пишу, как поют. Дальше певец открыл рот и втянул дух — так ему хотелось заповедей; потом из глаз его сошли потоки вод, оттого что закона не хранили.
Праведен Ты, поёт он, и слово Твоё раскалено огнём. Следом строка: иссушила меня ревность по Дому Твоему. Меня она не иссушила; почему — сказано в первой связке пропущенного. Сразу за ней: я младший и презренный, но уставов Твоих не забыл. Младший — это я: по крови я из младшей ветви нашего дома, от Иодая. Потом крик до света: глаза мои опередили утро, близок Ты. К утренней жертве я прихожу до света и стою у ступеней раньше певцов. Это не ревность, а старость: сна у меня немного.
У последних знаков певец говорит о начале: начало слов Твоих — истина. Писцы царя читают письмо с конца, с печати и имени; свиток с конца не читают, и я читаю его с начала. Князья гнали меня даром, поёт певец, а сердце моё боялось только слов Твоих; радуюсь им, как нашедший большую добычу. Семь раз в день хвалю Тебя. В доме Мардука счёт простой: богу ставят стол четыре раза в день, и при каждом столе поют. Я пробовал сосчитать, сколько раз за день хвалят у Дома, — у жертвы, после неё, у ворот, когда пригоняют ягнят, над кладовыми, когда несут десятину, — и к полудню сбился. Мир великий тем, кто любит закон Твой, и нет им преткновения.
Здесь против меня. Из восьми слов договора лучше всех я знаю суды. Закон я читал у ворот дважды, с помоста; по закону разбирал, чья жена из какого народа, и судил под зимним дождём, по списку, дом за домом. Всё это — дела закона. Песнь же не о том, кто его читает и кто по нему судит, а о том, кто его любит: «люблю» в ней сказано больше десяти раз. В моих списках этого слова нет ни разу. Читать я умею.