МУР 1951 - Сим Симович
Кабинет заместителя директора театра товарища Липкина утопал в полумраке, запахе папирос «Казбек» и крепкого кофе. Сам хозяин кабинета — круглый, суетливый мужчина в безупречном шевиотовом костюме-тройке и с золотым пенсне на шнурке — метался между столом и массивным несгораемым шкафом, нервно перебирая какие-то накладные.
— Товарищи дорогие, я вас умоляю, только без публичных скандалов! — Липкин всплеснул пухлыми ладонями, едва Вера изложила суть визита. — Нам через две недели сдавать «Спящую красавицу» правительственной комиссии! В ложе будут товарищи из Политбюро, возможно, сам… сами понимаете кто. А в труппе и без того паника! Девочки боятся выходить на улицу после семи вечера, репетиции срываются, ведущие солистки требуют персональных милицейских машин от подъезда до дома. Смерть Ниночки Розановой всех подкосила, а тут еще эта трагедия с училищем у Новодевичьего…
— Вот чтобы третья девочка не легла на снег, гражданин Липкин, мы и пришли, — тяжело уронил Алексей, присаживаясь на край кожаного дивана. — Нам нужны журналы учета разовых пропусков за кулисы за последние три месяца. Списки всех посторонних лиц, имеющих доступ к репетиционным залам, гримерным комнатам и служебному буфету.
Администратор тоскливо крякнул, полез в сейф и с натугой водрузил на полированное сукно стола две пухлые амбарные книги в клеенчатых обложках:
— Вот они, журналы бюро пропусков. Но предупреждаю сразу: вы ищете иголку в стогу сена. Большой театр — это не секретный номерной завод, товарищ старший лейтенант. Здесь ежедневно проходят сотни людей: настройщики инструментов, портные из мастерских, осветители, родственники народных артистов, чиновники из Комитета по делам искусств, ответственные работники министерств…
Платонов и Шестакова углубились в книги.
Минут через сорок напряженного листания стало ясно: система контроля за кулисами напоминала решето. Фамилии посетителей вносились небрежным, расползающимся почерком дежурных вахтеров, многие графы зияли пустотами: «Пропущен по личному распоряжению главрежа», «Сопровождающий товарища из Наркомвнешторга», «Врачебная консультация по вызову народной артистки». Никаких паспортных данных, никаких должностей — сплошные невнятные закорючки и фамилии без инициалов.
— Ну и бардак у вас тут развели, гражданин Липкин, — не выдержал Грач, сердито ткнув пальцем в исчерканную страницу. — Настоящий проходной двор. Сюда любой уркаган в приличном пиджаке может зайти в сумерках, присесть на стульчик и сидеть хоть до полуночи, высматривая себе жертву. Кто вот этот, к примеру? «Доктор, по согласованию». Какой доктор? К кому ходил? Почему без штампа медпункта?
— Так балетные же связки тянут через день! — засуетился Липкин, вытирая лысину шелковым платком. — У наших девочек колени и голеностопы — рабочий инструмент. Штатный театральный фельдшер только йодную сетку наложить может да касторки накапать. Если у примы вылетает мениск перед ответственным актом, руководство на колени встает перед светилами медицины! К нам профессора из Боткинской и Кремлевской больниц приезжают по первому звонку, их на вахте в лицо знают, кто ж у них паспорт спрашивать станет?
Алексей медленно поднял глаза от журнала.
— Профессора, говорите? Светилы? А список этих консультантов у вас имеется? Кто конкретно осматривал девочек из кордебалета за последний месяц?
— Мы ж просим, и нам высылают того, кто свободен… Так что никаких списков, господин хороший… Кто попался под руку начальству, того и отправили. Да и вообще…
— Кордебалет профессора не смотрят, — раздался от дверей тихий, знакомый голос, заставивший Платонова мгновенно обернуться.
В проеме стояла Майя.
На ней было надето темное репетиционное трико, поверх которого балерина накинула крупной вязки шерстяную кофту, а на ногах красовались серые войлочные чуни, надетые прямо поверх забинтованных пуантов. Тонкое лицо девушки осунулось от изнурительного труда, под огромными выразительными глазами залегли темные круги усталости, а мокрые от пота темные волосы были туго затянуты на затылке в строгий узел. В руках она держала эмалированную кружку с остывшим чаем.
Заметив Платонова в офицерской шинели и при портупее, Майя замерла на пороге, и ее бледные щеки тронул едва заметный, смущенный румянец:
— Алексей?.. Вы здесь по службе?
Вера Николаевна, сидевшая над журналом, медленно подняла голову. Ее цепкий, оценивающий взгляд следователя мгновенно скользнул от смущенного лица балерины к старлею, безошибочно зафиксировав перемену в поведении обоих. На губах Шестаковой не дрогнул ни один мускул, но брови чуть заметно приподнялись.
— По службе, Майя, — Алексей поднялся из-за стола, чувствуя себя удивительно неловко под перекрестным огнем женских взглядов. — Занимаемся происшествием с Ниной Розановой.
При звуке этого имени Майя вздрогнула, обхватив кружку обеими ладонями, словно пытаясь согреться:
— Ниночка… Мы ведь с ней стояли в одной линии в третьем акте. Она была такой светлой, тихой девочкой, ни с кем никогда не ссорилась. В тот вечер она задержалась после репетиции, чтобы повторить вращения, а потом пошла через парк пешком, трамвая не дождалась. В театре все только об этом и говорят. Балетмейстер кричит, нервничает, девочки плачут по углам. Все боятся, Алексей. Кажется, будто в темноте за кулисами кто-то стоит и выбирает…
Платонов шагнул ближе, глядя на нее сверху вниз, и вдруг морозная, страшная догадка ожгла сознание, словно плетью.
Перед ним стояла идеальная, совершенная мишень.
Та же хрупкая, точеная фигура, та же лебединая шея с выступающими ключицами, те же светлые, шелковистые пряди у висков, выбившиеся из узла, та же привычка возвращаться за полночь пешком по пустынным улицам центра. Нина из Нескучного сада была лишь пробой пера. Студентка у Новодевичьего — парным отражением. Зверь подбирался все ближе к самому сердцу театра, выбивая окружение, чтобы однажды положить руку на шею настоящей солистки.
— Майя, — негромко, но с той особой, вибрирующей интонацией, которая заставила девушку поднять на него встревоженные глаза, произнес Платонов. — Вы говорили, что профессора не смотрят кордебалет. А кто тогда их смотрит? К Нине кто-нибудь подходил в последние дни перед гибелью? На репетициях, в буфете?
Балерина нахмурилась, вспоминая:
— Не знаю… К нам часто заходят поклонники с букетами, но на служебную половину посторонних не пускают. Правда, недели две назад, когда Нина подвернула стопу на выходе из фуэте, ее отводили в малую ординаторскую. Завпост приводил какого-то пожилого доктора, очень солидного, в дорогом пальто с бобровым воротником. Он осмотрел ей ногу, наложил тугую повязку, очень вежливо разговаривал, расспрашивал, где она живет и как добирается до