Дом Давида - Клод Опусов Старший
После этого Бог внял земле. Пишу «после этого», как учил отец, — не «за это». Дождь пошёл ночью. Я стоял у Ковчега и услышал его раньше, чем увидел: по кожам шатра застучало редко, как стучит зерно, когда его первым ссыпают в пустую яму, потом чаще, потом ровно. Дожди водит Адад, Господин Бурь; в ту зиму он привёл их над нашими горами ровными и долгими, и пыль с кож шатра смыло в первую же ночь.
Отец ушёл в Гаваон, когда гору очистили, — пешком, под дождём, с посохом в обеих руках. Ахимаас хотел проводить его до Шатра; отец отпустил его у ворот. Там он постоял, подняв лицо к дождю, как гаваонитяне поднимают его к солнцу, и пошёл дальше один.
Табличка двадцать первая
Сыны Рафы и песнь
Копьё Иесви я взвешивал сам. Авесса, сын Саруии, принёс его к шатру на восьмой день — раньше с войны к Ковчегу не подходят, — уже проведённое через огонь и воду, как велит устав о взятом в бою, и попросил взвесить: у Ковчега весы верные. Зачем ему вес, он не сказал. Пока я клал гири на чашу, он рассказывал, а мой Ахимаас, бегавший в тот раз при войске вестником, стоял на пороге и вставлял своё. Сам я при войске не был: моё место у Ковчега.
Иноплеменники поднялись снова, как поднимались при Сауле и при нас, — сколько раз, я перестал считать ещё в Хевроне. Царь спустился к ним со своими рабами. Ему было за шестьдесят, но шёл он по-прежнему впереди: иначе он не умел. К полудню, говорил Авесса, царь изнемог. Ранен не был и не упал — стоял с опущенным мечом, и рука у него не поднималась, будто на нём разом развязали все ремни. Тут его и увидел Иесви, из потомков Рафы. Копьё у него было тяжёлое, медное, у пояса висела палица. Он шёл сквозь строй к одному человеку и никого больше не видел; что он задумал убить царя, поняли все — по тому, куда он шёл. «Я был ближе всех», — сказал Авесса и больше о себе не сказал ничего. Как он убил иноплеменника, сын рассказывал подробно; я этого не пишу.
Всю жизнь Авесса просил у царя позволения убить — у Эхелы спящего Саула, у Ваурима Семея с его камнями, — и всю жизнь царь его останавливал. В этот раз спрашивать было некого и некогда.
Копьё потянуло триста сиклей меди. Отец держал когда-то на руках наконечник Голиафа, как держат ягнёнка, — шестьсот сиклей одного железа. По моему счёту, всё это копьё вдвое легче одного того наконечника. Отец писал, что людей Гефа надо мерить не в рост, а в вес. Я мерил: за мою жизнь их кровь полегчала вдвое. Выводить из этого я ничего не стану — копьё не человек. Авесса выслушал число, кивнул и унёс копьё наверх, к царю.
О клятве рассказал сын. Когда всё кончилось, мужи Давида обступили царя и поклялись — они ему, а не он им: больше ты не выйдешь с нами на войну — не погаси светильника Израиля. В год Авессалома его уже просили не выходить, и он просидел тот бой у ворот. Теперь не просили — клялись. Царь не ответил. Сын говорит, что он сел на камень и держал меч на коленях, как держат чужую вещь.
Слово о светильнике они взяли не у певцов. В верхнем окне царского дома каждый вечер до полуночи горит огонь, и весь нижний город знает: пока он горит, царь не спит. В тот вечер, когда царь вернулся, я смотрел на это окно от дверей шатра дольше, чем на огонь поста над седловиной.
Потом были ещё три войны, и в каждой из Гефа выходил сын Рафы. Что говорили пленные, я знаю от Еффея Гефянина: он ходил к ним у ворот и говорил с ними на их языке. Остальное — из списка Иосафата-напоминающего, который он, как повелось, приносит мне сверить имена.
Первая была в самом Гефе — в том городе, где царь когда-то бил ладонями в створы ворот, чтобы его сочли безумным. Там Севоха астатофянин убил Сефа из потомков Рафы. Сеф — не Сиф, сын Адама из табличек Энки: у этого с тем общего только звук.
Вторая была в Гове; где это, я не нашёл ни у кого. Там Елеанан, сын Ариоргима, вифлеемлянин, убил Голиафа гефянина, и древко копья у того было как навой ткачей.
Над этой строкой я и остановился. Иосафат стоял у входа со своей дощечкой и ждал, а я пошёл к ларю. В отцовской табличке — той, что он писал дважды, второй раз после огня в Номве, — Голиафа из Гефа убил Давид, камнем, у Сокхофа; голову Давид отнёс на холм над городом, тогда ещё Иевусом, а доспех отец взвешивал сам. Древко там толщиной с ткацкий навой. Навой стоит в обеих записях: либо в Гефе все копья такие, либо копьё переходит вместе с именем. Какое из двух, я не знаю.
В Гефе, говорили пленные, Голиафом зовут всякого, кто выходит один за весь стан. Так говорили; так и кладу, не сводя. В зачине этой связки я написал: если память царя и память Ковчега когда-нибудь разойдутся, пусть тот, кто найдёт обе, положит их рядом и не выбирает. Вот они и разошлись. Иосафат посмотрел на отцовскую табличку, потом на свою дощечку и не стёр ничего. Я тоже.
Третья была опять в Гефе. Там вышел муж Мадон, тоже рождённый Рафе, и поносил Израиль через поле, как поносил когда-то тот, у Сокхофа. Пальцев у него было по шести на каждой руке и на каждой ноге — двадцать четыре; их сосчитали, пока он кричал, и число в стане повторяли раньше имени. Убил его Ионафан, сын Самы, брата царя. Из одного дома вышли двое: Ионадав давал советы у постели Амнона, Ионафан вышел против Мадона.
Все четверо родились Рафе в Гефе; там их и зовут