Чужестранка - Клод Опусов Старший
Тогда Вооз подошёл к ней сам. Что он сказал, мать передавала коротко, а Ноемминь длинно; я беру середину. Другого поля не ищи, сказал он, отсюда не уходи и держись моих девушек: куда они, туда и ты. Захочешь пить — иди к кувшинам и пей из того, что черпают мои работники. Потом повернулся к жнецам и сказал громко, на всё поле: не коснитесь её. По словам Наасы, сказал дважды, и жнецы на дальнем конце разогнулись посмотреть. За подбирающей не было ни мужа, ни брата, ни отца, и спросить за неё было некому; на полях такое знают все.
Мать упала лицом в стерню. Ноемминь говорила — поклонилась; мать говорила — подкосились ноги, с утра не ела. Одно другому не мешает. Не поднимая лица, она спросила: отчего мне такая милость, что ты меня заметил, — я ведь чужая. Это слово она потом говорила о себе всегда и не давала его у себя отнять.
Вооз ответил, что ему рассказали всё: что она сделала для свекрови после смерти мужа, как оставила отца, мать и землю, где родилась, и пришла к народу, которого не знала ни вчера, ни третьего дня. Откуда он знал, гадать не надо: в Ефрафе со вчерашнего вечера у колодца ни о чём другом не говорили. Потом он сказал слова, которые в нашем доме помнят все: пусть Господь воздаст тебе за твою работу, и пусть полной будет твоя плата от Господа, Бога Израиля, под крылья Которого ты пришла. Он сказал — за работу. Это слово я здесь только отмечаю: оно мне не чужое.
О крыльях скажу сразу всё, что знаю. В тридцать лет, в тот самый приход в Силом с ячменём, когда левит сказал мне про огни постов Командования, я спросил его и об этом: что за крылья, под которые велено приходить? Он считал приношения и ответил, не поднимая головы. Над Ковчегом, сказал он, кованы два херувима, лицом друг к другу; крылья у них простёрты над покровом, а между ними пустое место, куда сходит слово. Прежде этих были другие крылья — у колесницы, в которой сходит Господин. Больше он не сказал, а я не спросил: за мной стояли с ячменём. Дальше двора я не прошёл.
В Моаве, говорила мать, тем же словом зовут край плаща — тот, которым покрывают ребёнка, и спящего, и женщину, которую берут в дом. Вооз, думаю, разумел кованые. Мать услышала своё, моавское. Что она подумала там, в стерне, она не сказала ни в тот день, ни после; когда я спрашивал, отвечала одно: он хорошо сказал.
Воозу она ответила тихо: утешил ты меня, сказал то, что легло на сердце, и буду я у тебя как одна из твоих служанок. Когда пришло время есть, Вооз позвал её к хлебу: подойди, ешь, обмакни кусок в уксус. Хлеб на поле носят из города, уксус — в плошке: в жару сухой хлеб в горло не идёт. Она села сбоку от жнецов, не среди них и не позади, — так садится тот, кто не знает, где его место. Вооз сам подал ей калёного зерна — нового ячменя, обжаренного тут же на горячем камне, — и подал столько, что жнецы переглянулись. Она наелась и оставила. Оставила нарочно: завязала в платок, чтобы отнести в город, где сидела свекровь, у которой не было ничего. Ноемминь, дойдя до этого места, всегда ждала, пока я пойму сам.
Когда мать отошла к своей полосе, Вооз велел работникам — негромко, не так, как в первый раз: пусть собирает и между связками, не стыдите её; больше того — носите ей из копён и бросайте, пусть подбирает, и не браните. Нааса говорила мне прямо: мы её тогда не любили — за то, что чужая, и за то, что ей бросали наше. Бросали так, чтобы она не видела. Мать до смерти думала, что всё то зерно собрала сама. Я ей этого не сказал.
Подбирала она до вечера. Собранное выбила палкой на плоском камне у межи — на том самом; я мальчишкой выбивал на нём свои первые колосья. Огня из этого камня не выходило никогда, а ячменя в тот вечер вышло около ефы. Ефа — это то, что женщина унесёт на голове и не уронит; для подбиравшей за один день это много. С ефой на голове она пошла вверх, к городу. Днём гребни над дорогой как гребни, а в сумерки на них уже стояли огни.
Ноемминь, говорила она мне, увидела ефу раньше, чем невестку, и спросила с порога: где ты подбирала сегодня, где работала? Благословен тот, кто тебя заметил. Мать сняла ношу, развязала платок, отдала ей то, что оставила от обеда, и только потом назвала имя: человек, у которого я сегодня работала, — Вооз.
Ноемминь сказала: благословен он у Господа, что не оставил милости своей ни живым, ни мёртвым. Мёртвые — Авимелех, Маалон и Хелеон; живые — две женщины в пустом доме. Кто не оставил милости — Господь или сам Вооз, — Ноемминь не сказала. Слова её легли так, что годятся на обоих.
Потом она сказала: этот человек близок нам, он из наших выкупающих. Выкупающий — ближний по роду: за ним право выкупить землю родича, чтобы удел не ушёл из рода; так, по словам того же левита, записано в тех же книгах, в том, что Господин Командования говорил ещё в пустыне. Что вышло из этого права, будет дальше. Она сказала «нам», не «мне»: с самой развилки у Сигора она считала одну себя.
Мать прибавила, что Вооз велел ей держаться его работников, пока не кончат всю его жатву. Ноемминь поправила: не работников, дочь, — девушек; хорошо, что ты пойдёшь с его девушками, на другом поле тебя не встретят. Что значит «не встретят», женщины у нас понимают без объяснений.
Так и шло семь недель, до конца жатвы ячменя и пшеницы. Мать держалась девушек Вооза и жила со свекровью. К концу ячменя жницы с ней здоровались, к концу пшеницы Нааса пила с ней из одного кувшина. Ноемминь каждый вечер бросала по камешку в моавский горшок — так у нас считают дни от первого снопа, — и горшок наполнился. Когда свезли последний ворох пшеницы, подбирать стало нечего, а чужой женщине