Гимны - Клод Опусов Старший

Халдеи солнце зовут Шамашем. В табличках Энки Шамаш водит солнце, и колесница у него ходит без коней. Выше по реке, в Сиппаре, — город Шамаша; до воды там была его пристань. Там стоял столб законов из чёрного камня: на нём Шамаш сидит на престоле и протягивает царю жезл и кольцо. Список с того столба Господин Командования велел положить перед Моисеем у горы и читал с ним строку за строкой: что оставить, что переменить. У халдеев Шамаш — судья и свидетель клятв: от его глаза не укроется никто. Расписки за ячмень, что дают мне, писцы казны кончают клятвой Шамашем. Песнь ставит солнцу шатёр, как ставят шатёр гонцу, чтобы утром он выбежал из него в путь, а судит у неё не солнце. Вторая её половина — о законе: закон Господень без порока, свидетельство Его верно, суды Его истинны, желаннее золота и слаще мёда из сот. Кладу рядом: у халдеев суд даёт солнце; у певца солнце бежит, а судит закон. Конец песни у канала поют о себе — просьбу пощадить раба от чужих, чтобы они не взяли над ним власти.

Над другой песнью певцы говорят: Давиду; прежде помазания. Какого, не говорят. Помазаний у Давида три: рог в Ефрафе; Хеврон, где мужи Иуды помазали его над домом Иуды; и снова Хеврон, где старейшины помазали его над всем Израилем, — Садок записал: по его счёту третье. Кладу все три. Песнь — о свете: Господь — свет певца, и бояться ему некого; встанет на него стан — сердце не дрогнет; одного он просит — жить в доме Господнем все дни, и Тот укроет его в шатре в день беды и поставит на скалу. Есть в ней строка о том, что отец и мать его оставили, а Господь принял. В связке не они его оставили: когда царь стал искать его жизни, Давид сам увёл отца и мать за Солёное море, к царю Моава, и просил: пусть поживут у тебя. Кладу рядом.

Над песнью, которую поёт не мальчик, а царь, певцы говорят: Давиду; против Голиафа. Что поёт царь, видно по ней самой: в ней Бог подчиняет певцу его народ и даёт спасение царям; у мальчика в лощине народа не было, была праща. Поют её, говорят певцы, как пел царь в старости, вспоминая Сокхоф. Сокхоф я знаю по Ахитуву: два склона, как чаши весов, между ними лощина, в русле — круглые серые камни. Из Гефа вышел человек, в котором жила кровь Стражей — тех, что бросили службу в небе и сошли на Ермон за дочерьми человеческими. Ахитув записал, что такого надо было мерить в вес, и потом взвесил его панцирь на обозных весах: пять тысяч сиклей. Голову мальчик унёс на холм над Иевусом, не записанный тогда ни за кем: пусть знают, чей он будет, — сказал он Ахитуву много позже. На этом холме потом стоял Дом.

«Ты учишь руки мои бою», — начинает царь, и пальцы — войне. Руки эти учились не в царском шатре: там на него надели медь, и он её снял; учили их лев и медведица у загона и праща; камни для неё он выбирал в русле, взвешивая на ладони, — тоже мерил в вес. Потом царь спрашивает то же, что мальчик спрашивал ночью: что такое человек? Мальчик отвечал: немного ниже посланников. Царь отвечает: подобен пустому, и дни его проходят, как тень. Вопрос тот же, ответы разные, и оба — его. Потом просьба: «Наклони небеса и сойди», — и дальше о том, чтобы Он коснулся гор и те задымились, блеснул молнией, пустил стрелы и вырвал певца из многих вод, из руки сынов чужих, чьи уста говорят пустое. В песни избавления, как её записал Садок, это сказано рассказом: наклонил небеса и сошёл, и мрак у Него под ногами. Мраком под ногами в книгах Господина Командования назван низ облака на горе, над которым гудела колесница. Там рассказ, здесь просьба; которая раньше, певцы не говорят. После просьбы царь обещает новую песнь на десятиструнных гуслях Тому, Кто избавил Давида, раба Своего, от злого меча.

Кончается песнь чужим счастьем. Сыновья у тех — как молодые деревья, дочери убраны, как образ храма, житницы полны и пересыпаются одна в другую, овцы плодятся, волы тучны, в ограде нет пролома, на улицах нет крика. Счастливым называют народ, у которого всё это есть. Последняя строка — блажен народ, у которого Бог — Господь. Старик пел о житницах, глядя за канал, на житницы дома казны, из которых мне отвешивают ячмень. Последнюю строку он пел медленнее прочих.

Осенью, когда я стоял на кровле, внизу, у канала, пастушонок загонял коз. Он увидел меня и крикнул: на что ты смотришь? Иессей у загона спросил то же самое. Я сказал: стою. Он подумал, сказал, что и он стоит, и стал считать коз вслух, до последней. На девятой он сбился и начал снова.

Песни двора Саула пел мне певец из сынов Емана, у которого на десятиструнных гуслях было девять струн: десятая лопнула на дороге в Вавилон, и новой он не ставил. Пел он их по вечерам, в час, когда в квартал выходят псы. Псы в Вавилоне ничьи. К вечеру они возвращаются с полей, обходят квартал уведённых по кругу, от канала до канала, и воют у ворот, куда выбрасывают кости. Первой он спел песнь, в которой есть строка о них. Перед ней сказал её имя: на конец; не губи; Давиду — надпись на столп, когда Саул послал стеречь его дом, чтобы убить.

«Не губи» в связке сказано позже, у холма Эхела: так шепнул Давид Авессе над спящим царём. Певцы ставят это слово над песнями гонения, и над этой тоже, хотя ночь у окна была раньше Эхелы. «Надпись на столп» — будто песнь выбивали на камне, как цари Шинара выбивали законы. Камня никто не видел; певец говорит: так нам передали.

Ночь у окна есть у Ахитува, со слов служанки Мелхолы. Посланные царём пришли в сумерках и сели через улицу, у чужой стены, чтобы видеть ворота. Мелхола сказала мужу: эту ночь ты ещё можешь спасти, утро — уже нет. Окно спальни смотрело на огороды. Служанка держала верёвку, Мелхола — его руки, пока было за что держать;