Команданте - Виктор Коллингвуд

Баранов тяжело вдохнул.

— Граф…

— Дальше. Рыбные ловушки у них где?

Кусков ответил не сразу.

— В устьях ручьёв, на мелях, в протоках. Где ход рыбы.

— Значит, ставим у ловушек засады. Не даём спокойно брать рыбу. Они срывают промысел нам — мы сорвём им. Они уводят наших — мы жжём их лодки. Всё по-честному.

— Это кровная война, — мрачно сказал Баранов.

— Она уже идёт. Они ведь не дали заложников? Значит, мира у нас нет и быть не может.

Баранов ударил здоровой рукой по одеялу.

— Нет, граф! Так нельзя! Одно дело — отбить крепость, спасти людей, наказать виновных. Другое — резать промыслы и топить всякую лодку, что вам не понравилась. Здесь каждый убитый потянет за собой месть родичей. Надо со всеми жить в мире.

— С кем «со всеми»? — зло усмехнулся я. — С теми, кто вероломно сжёг нашу крепость и держал наших в плену? С теми, кто торгует нашими людьми через англичан?

— Не все тлинкиты одинаковы.

— Вот это уже разговор. Если они не едины, если у них разные кланы — значит, можно устроить междоусобицу.

Кусков медленно кивнул.

— Бывает у них такое.

— Враги у них тут есть?

Баранов и Кусков переглянулись.

— У всякого сильного народа есть враги, — сказал Баранов. — Индейцы хайда, эскимосы — соседи по промыслу. Да и меж собой у них не райская любовь.

— Отлично. Значит, будем работать через врагов.

Баранов прикрыл глаза — то ли от боли, то ли из несогласия со мной.

— Прошу вас быть умеренным, граф. Кровопролитие ни к чему.

— Умеренным — можно, — сказал я. — Беспомощным — нельзя.

На это он не ответил.

Лекарь всё же набрался храбрости, подошёл и осторожно поправил повязку. Баранов терпел молча, только пальцы здоровой руки впились в край одеяла.

— Иван Александрович, — сказал он наконец, не глядя на Кускова. — Узнайте у кадьякцев, где опаснее всего ходить. Какие протоки держат тлинкиты, где их ловушки. И самое главное — кто знает, где искать их врагов.

Кусков кивнул.

— Сделаю.

Баранов перевёл взгляд на меня.

— А вы, Фёдор Иванович, без моего ведома никого не топите, не жгите и не вешайте. Особенно если речь о целых народах.

— Постараюсь удержаться.

— Уж будьте любезны.

В другое время можно было бы пошутить. Сейчас не хотелось.

Слишком ясно всё стало. Хейг, английские бумажки, пушки, бриг — то был понятный мир. Там есть враг. Есть палуба, есть ствол, есть сделка. Надавил — получил результат.

Здесь врагом был не один человек. Лес. Протоки. Голод. Чужие обиды. Сотни мокрых троп, где тебя могут ждать с копьём за деревом. И рядом — наши люди, которым есть надо каждый день, а не после большой победы.

Поднявшись, я кивнул Баранову.

— Тогда начнём с разведки.

— Начните, — сказал он. — И помните: край этот силой взять можно. Удержать одной силой — нельзя.

На «Неву» я вернулся мокрый и злой.

В каюте я только успел стянуть перчатки, когда у входа показались Моана и Тейя.

Обе стояли и тихо смотрели на меня. На палубе им уже кто-то наболтал про стрельбу, ядро и английский корабль.

— Федя, — сказала Моана. — Там бах-бах было? Пухи стрелять?

— Было маленько, — согласился я, опускаясь на сундук.

— Большой огонь. С берега летел. Туда. — Она показала рукой куда-то в сторону мыса. — Где Федя был.

— Да. Один английский господин плохо понимал человеческую речь. Пришлось объяснить получше.

Моана нахмурилась.

— Федя людей спас?

— Спас.

— Русских?

— Русских. С корабля «Мерси оф Лондон».

Тейя что-то тихо сказала на своём языке. Моана кивнула и посмотрела на меня с несказанным уважением.

— Федя смелый.

— Смелый — это когда думать некогда, — сказал я. — А когда подумал и всё равно полез — это уже дурость.

Моана улыбнулась.

— А Федя построит дом для нас?

Оп-па. Про дом-то я совсем забыл. А ведь вопрос вполне законный.

— Конечно. Скоро начнём.

— Очень тёплый? Тут холодно!

Ну, врать так врать до конца.

— Тёплый. Тебе понравится, обещаю.

Моана захлопала в ладоши, Тейя впервые чуть улыбнулась.

— Тёплый дом — хорошо. Капитан сказал, что скоро уплывает. Нам придётся переселиться в дом. Зима будет, снег будет. Тепло надо!

Кружка замерла у меня в руке.

Вот же сукин сын Лисянский! Я и забыл, что он в ближайшее время собирался поднять паруса и свалить в Петропавловск. А вместе с ним уйдут пушки, матросы, трюмы — всё, что могло привезти рис, соль, сети, железо, хлеб. И мы останемся на берегу — с больным Барановым, недостроенными стенами и паршивыми корабликами Русско-американской компании, построенными в Охотске настолько хреново, что они тонут один за другим.

У нас тут прорва дел, на Уналашке гниют котиковые шкуры, в колонии нет ни хлеба, ни соли. А Лисянский собрался домой.

Ну нет, Юрий Фёдорович.

Домой мы все хотим. Но некоторым сегодня не повезёт.

Лисянский нашёлся на шканцах.

Стоял над разложенной картой — хмурый, подтянутый, в чистом мундире. Вокруг суетились матросы. Судно уже жило отходом.

При виде меня капитан скривился.

— Надеюсь, граф, вы не пришли сообщить, что объявили войну Англии?

— Нет, Юрий Фёдорович. Так вам не повезёт. Когда снимаетесь?

Лисянский чуть прищурился.

— Как только закончим необходимые приготовления.

— В Петропавловск?

— Разумеется. Судно нуждается в отдыхе, команда — тоже. Затем, по возможности, продолжим плавание и вернёмся в Кронштадт.

— То есть бросаете Ситку — с недостроенной крепостью, больным Барановым и пустыми складами?

Капитан побагровел.

— Я никого не бросаю. «Нева» — судно экспедиции, а не лавка Российско-Американской компании. У меня есть маршрут, предписания и ответственность перед начальством.

— Прекрасно. Тогда поменяем маршрут.

Лисянский медленно отложил циркуль.

— Простите?

— У вас новое предписание. Вы забираете меха на Уналашке и Кодьяке. потом идёте в Кантон. Там продаёте меха, на выручку покупаете рис, соль, рыболовные сети, чай, крупу, — все, что найдёте. Весной возвращаетесь на Ситку. Желательно — в феврале.

Лисянский смотрел на меня так, будто действительно не верил ушам.

— Граф! Да в своём ли Вы уме?

— В редкие минуты — да. Сейчас как