Зона категории «90» - Дмитрий Штиль

Романчук добровольно шел на задание. Он возвращался в стан врага, чтобы всю оставшуюся жизнь носить чужую маску. Работать с людьми, которых он теперь презирал, улыбаться на брифингах, пить виски с аналитиками, зная, что он — чужой среди своих. И он никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет вернуться домой. Не сможет выпить водки с Димой, не сможет вдохнуть запах мокрой тайги. Он жертвовал своей жизнью, своей судьбой, чтобы решить эту последнюю, самую важную задачу для своей настоящей страны. Страны, частью которой он наконец-то себя почувствовал.

Это был взгляд человека, который прощался навсегда.

— Прощайте, Петро, — беззвучно, одними губами, так, чтобы никто не увидел, шепнул я.

Он едва заметно кивнул. Разомкнул рукопожатие, развернулся и начал подниматься по металлическим ступеням трапа. Ветер трепал полы его дорогого плаща.

На самой верхней площадке, перед тем как шагнуть в темный зев самолета, он остановился. Романчук не стал махать рукой или кричать дежурные фразы. Он просто медленно обернулся, обведя взглядом серые бетонные плиты, зубчатую кромку тайги на горизонте и нас, стоящих внизу.

На мгновение его взгляд снова остановился на мне. Мы смотрели друг на друга сквозь расстояние и рев запускаемых двигателей. В этом последнем зрительном контакте было абсолютное взаимное уважение двух солдат, оказавшихся по одну сторону невидимых баррикад.

Петро коротко, по-военному кивнул мне, отвернулся и шагнул в салон.

Массивная дверь Ил-62 медленно, с гидравлическим шипением закрылась, отрезав его от Урала. От настоящей жизни.

Турбины взвыли, набирая обороты, обдавая нас запахом сгоревшего керосина. Самолет тронулся с места и покатился по рулежной дорожке к старту.

Я засунул руки глубоко в карманы плаща, чувствуя, как к горлу подкатывает жесткий, колючий комок. Я смотрел вслед улетающему борту, уносящему человека, который потерял все, кроме чести.

Мы победили. Реактор будет жить. Страна получила отсрочку.

Но почему-то именно сейчас, под этим низким, плачущим уральским небом, цена этой невидимой победы ощущалась особенно тяжело.

Центральный аппарат КГБ СССР не любил суеты, но в случае провала такого уровня бюрократический аппарат работал без проволочек. В зале заседаний за длинным столом сидело всего несколько человек. Полковник Зуев сидел во главе стола, справа от него — мрачный, собранный Серов. Слева — два человека в штатском, чья безупречная, сухая выправка безошибочно выдавала старших офицеров Второго главного управления, контрразведки.

Я занял указанное мне место в конце стола. Никаких приветственных речей или поздравлений с успешным завершением уральской операции не последовало. В этом кабинете сейчас царило не торжество победителей, а холодная ярость людей, обнаруживших в своем собственном доме инфекцию.

Моя оперативная версия подтвердилась от первого до последнего слова. И теперь система изучала источник заражения.

Зуев кивнул одному из офицеров ВГУ. Это был высокий, педантичный полковник с бесстрастным лицом бухгалтера, привыкшего сводить дебет с кредитом чужих судеб. Он открыл рабочую папку.

— Товарищи офицеры, — голос докладчика прозвучал ровно, без единой эмоции, словно он зачитывал сводку погоды. — В ходе оперативно-следственных мероприятий, проведенных Вторым главным управлением, полностью изобличен в государственной измене старший офицер Первого главного управления КГБ СССР, полковник Щукин.

Полковник ВГУ сделал небольшую паузу.

— Щукин имел высший уровень допуска к документации по линии «Х» — научно-технической разведке. Он курировал агентурные сети в Западной Европе и Северной Америке, занимавшиеся нелегальным приобретением новейших образцов западного программного обеспечения и закрытых технологий. Как установлено следствием, Щукин инициативно пошел на контакт с представителями французской контрразведки DST, а через них — передал свои координаты резидентуре ЦРУ в Париже.

Я смотрел на графин с водой, стоящий посреди стола, и слушал этот сухой, казенный текст. За протокольными формулировками скрывалась катастрофа, способная отбросить страну на десятилетие назад.

— Мотивы предательства, — продолжил докладчик, аккуратно поправив очки. — Следствие исключает идеологическую подоплеку. Щукин не являлся диссидентом или идейным противником советской власти. Психологический портрет подследственного выявил болезненно уязвленное самолюбие и гипертрофированное чувство собственной значимости. Он считал себя недооцененным руководством, полагал, что его карьерный рост искусственно тормозится, в то время как менее способные, по его мнению, коллеги получают должности и награды. Эту внутреннюю ущемленность он пытался компенсировать в личной жизни.

Полковник достал из папки несколько черно-белых фотографий и пустил их по столу. Дойдя до меня, снимки явили лицо холеного, начинающего лысеть мужчины средних лет с надменным прищуром. На других фото была запечатлена молодая, эффектная блондинка.

— Это гражданка Логинова. Также сотрудница Комитета, референт, с которой Щукин состоял во внебрачной связи, — голос офицера ВГУ стал суше, словно ему было физически неприятно произносить эти слова. — Щукин покупал ее лояльность и восхищение. Именно покупал. При обыске на ее квартире изъяты ювелирные изделия с бриллиантами, чеки из валютных магазинов «Березка», французский парфюм, импортная обувь и одежда на суммы, многократно превышающие не только ее доходы, но и официальное жалованье старшего офицера госбезопасности.

Я слушал, и в моей памяти, словно на кинопленке, всплыло изможденное лицо математика Нудельмана в допросной Шереметьево. Его воспаленные глаза и тихий, полный обреченности шепот: «В советских людей проникла зараза… Имя ей — вещизм. Люди, принимающие решения, начали оценивать свое счастье через призму потребления. Идея мертва».

Как же математик был прав. Он безошибочно вычислил болезнь, которая пробила самые надежные щиты государства и свила гнездо прямо здесь, в КГБ. Офицер элитного управления, имеющий доступ к главным тайнам ядерной державы, продал их не за идеи демократии или свободы слова. Он продал их за импортные сапоги и французские духи для своей любовницы. Мещанство, жажда красивой жизни и патологический нарциссизм перевесили присягу, Родину и офицерскую честь. Этот вещизм был не просто моральным разложением. Он стал инструментом шпионажа.

— Однако материальные блага не могли компенсировать колоссальное нервное напряжение, — монотонно продолжал докладчик. — Жизнь Щукина превратилась в перманентный кошмар. Он находился в постоянном страхе разоблачения. Он предавал жену, предавал страну, он знал, что из-за его списков в США будут арестованы его коллеги. Его психика начала разрушаться. Он злоупотреблял алкоголем. Закономерным финалом этой деградации стал инцидент, произошедший три месяца назад на Рублевском шоссе.

Офицер перевернул очередную страницу доклада.

— Находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения в