Николай Берг - Лёха

– Чушь! Киев – мать городов русских. Там – Русь! А все остальное – это нерусь! – так же убежденно заявил квадратномордый и надулся от гордости.

Тотчас отозвался сидевший рядом с ним кривоногий мужичок, заявивший, что Киев – самое жидовское гнездо и есть. А если уж смотреть Русь – так это там, где мы, казаки: на югах! И если б не жиды с Троцким, то корню б казацкому перевода бы не случилось.

– Ты ж говорил, что казаки не русские? – удивился коренастый.

– А что, хохлы – русские, что ли? – ответно изумился кривоногий.

Тут возмутился тот, с квадратной мордой.

Спор, возможно, и продолжился бы, но на шум обратил внимание немец, сидевший за пулеметом, и ему это не понравилось. Он негромко, но увесисто прикрикнул:

– Ruhe![38]

Что он сказал, было непонятно, но сейчас же все спорщики притихли. Только неугомонный танкист негромко, но ядовито припечатал:

– Ишь, судьбы страны уже порешали, свободные люди, а стоило немецкому ефрейтору прикрикнуть – сразу языки в задницы засунули, храбрецы освобожденные!

Семенов для себя решил, что делать ему тут нечего, только неприятности будут, да и не понравились ему эти благополучные с виду люди: странные они какие-то и говорят не пойми что. Оно, конечно, в показанных ими листовках каждое второе слово, считай, было про жидов, но это его не очень волновало, так уж получилось, что евреев в деревне не было, и потому весь накал пропаганды германской мимо Семенова пролетел. Но вот то, что в каждой листовке с пропуском было четко прописано, что обещают хорошее обхождение и питание всем пленным, а сдавшимся добровольно – так и особенно хорошее обхождение, боец цепко запомнил.

– А вас кормили уже? – спросил он коренастого, злобно ворчавшего в адрес танкиста заковыристые ругательства.

Тот сердито посмотрел на спрашивавшего, видимо решив, что его пытаются подначить, но взгляд Семенова был чист и невинен, и потому коренастый нехотя ответил:

– Как взяли в плен, кормили супом. Он у них в кухне оставался. Потом не кормили. – И тут же, словно оправдываясь, добавил: – Но и у нас с собой есть, и слишком много пленных. Не рассчитывали они, что столько пленных будет. Просто немцы еще не разобрались, больно уж много нас сдалось, никто не хочет на большевиков пахать. Ну кроме нескольких поджидков. – И он указал взглядом на сержанта в прогоревшем комбезе.

Семенов кивнул и двинулся дальше. Многократное повторение – практически в каждой листовке – о том, что все беды из-за жидов и что теперь, без жидов, будет рай на земле, его не интересовало. Рая на земле по-любому не будет, не бывает такого, чтоб рай был на земле, это ему с детства ясно стало, потому и рассказам городских пропагандистов он тоже не очень верил, а вот то, что листовки обещают хорошее обращение и кормежку – запомнил. И дополнительно отметил, что особо хорошим обращение не назовешь, да и кормежки пока не видать.

Земляков ему своих найти не удалось, узнать что толковое тоже не получилось – никто ничего не знал, разве что пленные тут были сборные – самые давние уже три дня в плену. Но они были какие-то заморенные и говорить не рвались.

Вернулся Семенов к Жанаеву и Лехе как раз тогда, когда приехавшие на влекомой лошадками машине корреспонденты уже вовсю занимались фотографированием всякого разного. На вопросительные взгляды пожал плечами и сел рядом с ними, глядя на германские развлечения. Отметил про себя, что «бравший в плен» советского танкиста паренек не удосужился вставить в свой автомат рожок (и никто его не поправил, так и угрожал свирепо незаряженным автоматом), потом удивился, глядя на немцев, проехавших несколько раз по улице, позируя фотографу.

– Развели цирк, недоумки, – презрительно процедил сквозь зубы сидевший рядом парень с перевязанной рукой.

Семенов внутренне с ним не согласился: то, что два человека взгромоздились на плечи водителю мотоцикла, а он при этом вел тарахтелку и улыбался, как раз бойцу понравилось. Вот то, что немцы что-то разыгрывали у стоявшего поодаль сортира, откуда неслись взрывы хохота, – это Семенову показалось неприличным. Фотографы еще запечатлели многое – и то, как торжественно какой-то германец с нашивками приколотил какую-то вывеску к двери здания на площади, а остальные поаплодировали, и то, как два десятка солдат, очень шустро собравшись в несколько шеренг, что-то бодрое спели, и то, как таскали привязанных к шесту общипанных куриц, и даже – как специально притащили на площадь пару свиней приличных габаритов и тут же их застрелили из пистолетов. Одного свина даже привезли в люльке мотоцикла, что тоже вызвало оживление.

– Неаккуратно работают, так один другому руку когда-нибудь прострелит, – сказал паренек с раненой рукой.

– А пели они что? – просто чтобы спросить, произнес Леха. Паренек усмехнулся и довольно похоже, уловив ритм и мелодию, пропел:

– Про любовь, значит? – немного удивился Семенов. Потому как вот – германцы, а тоже у них песни про любовь. Как у нормальных людей, в общем.

– Про нее. Дескать, будем встречаться под фонарем у ворот, Лиля.

– А ты по-немецки разумеешь? – удивился Семенов.

– Разумею. К слову, моя фамилия Середа.

Семенов представился, за ним следом и остальные. Познакомились. Семенов рассказал, как их взяли в плен, не слишком поминая про чертовы канистры, чтобы избежать ненужных вопросов о стоящем в лесу танке, артиллерист в ответ поведал, как тащили они по лесной дороге оставшуюся последней от всей батареи пушку с парой снарядов, да и наскочили на немцев. Троих здоровых пушкарей в плен забрали, одного, замкового, почему-то застрелили, да двое раненых в расчете были, которые идти не могли, – их тоже прибили там же. Доставили сами своими руками немцам орудие с упряжкой, хотя и не полной: лошадок-то на батарее тоже выкосило, пока позиции держали, там огня с железом было – мама не горюй! А потом вот так вот вляпались, проболтавшись вполне благополучно по этим лесным дорогам несколько дней. Негероично как-то все получилось. Не такого ожидали.

Помолчали. Совершенно неожиданно для Семенова германцы притащили пару термосов и покормили ту самую группу благополучных пленных. Это заставило бойца задуматься – так все же, получается, кормят они добровольно сдавшихся? Он уж совсем решил, что листовки врут – а вот, стучат ложками эти охламоны, и от запаха вкусной пищи скулы сводит. Пока они ели – их фотографировал один из корреспондентов. Потом он чего-то нетерпеливо ждал, наконец несколько местных бабенок на себе прикатили телегу, в которой лежали трое-четверо наших, но ясно, что шибко раненных. Не ходячих. Их фотокорреспондент тоже сфотографировал, потом кого-то повыкликали, и одетый по полной форме германец в каске и с подвешенным к поясу штык-ножом выбрал из сидящих красноармейца с окровавленной головой, поставил его перед собой и умело и споро забинтовал ему голову. Семенов обратил внимание на три вещи – германский санитар с краснокрестной повязкой на рукаве все время стоял так, чтоб лицом к камере, а к пленному он и не поворачивался толком, второе – как только фотоаппарат отщелкал свое и корреспондент убрал его в футляр, санитар потерял всякий интерес к перевязываемому и бросил конец бинта просто так, не закрепив, а в-третьих, пока он бинтовал, на рукаве посверкивал серебром шеврон, какие уже Семенов видел раньше. Почему-то стало интересно – что это за шеврон такой.