Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

Инженер-полковник посмотрел на него долго, и Ковалёв так и не понял, поверил тот или нет.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пишите. Адрес дам. Только имейте в виду, товарищ старший лейтенант: командиры батарей ПТО живут недолго.

— Знаю, — сказал Ковалёв.

До поезда оставалось пять часов, и он пошёл смотреть Москву.

Он ехал на трамвае, стоял на задней площадке, смотрел на серые дома, на бабу с санками, на мальчишек, скалывающих лёд, — и в какой-то момент понял, что едет не куда попало.

Он ехал домой.

Трамвай довёз его почти до места. Дальше он прошёл пешком минут двадцать, свернул с большой улицы, узнавая и не узнавая, потому что улица была та же, а домов на ней стояла половина.

Его дома не было.

На этом месте — он проверил себя дважды, по повороту улицы, по колокольне вдалеке, по излому квартала — стоял двухэтажный деревянный дом с сараями во дворе, и во дворе была протоптана дорожка к колонке, и на верёвке мёрзло бельё.

Его дом — панельный, девятиэтажный, с балконами, с почтовыми ящиками в подъезде, где на третьем этаже была его квартира с кухней в шесть метров и с котом, — этот дом построят здесь через двадцать лет, а он сам въедет в него ещё через сорок.

Ковалёв стоял у чужого забора и смотрел на пустое место, где не было его квартиры, его кресла, его кофеварки, его планшета с баллистическим калькулятором, который он всё собирался удалить.

Из калитки вышла женщина с ведром.

— Вы к кому, товарищ командир?

— Ни к кому, — сказал он. — Стою.

Она посмотрела на него — на телогрейку, на прожжённую полу, на обмороженную щёку, на медаль и орден — и сказала:

— Может, зайдёте? Чаю налью. Кипяток есть.

— Спасибо, — сказал Ковалёв. — Мне на поезд.

Он дошёл до угла и там оглянулся один раз.

Ему было двадцать три года, шёл январь сорок второго, и его собственная жизнь — та, первая, с креслом, кофеваркой и котом, — начнётся здесь через восемнадцать лет, когда родится мальчик, который станет его отцом. Он мог бы, наверное, поискать сейчас своего деда. Дед в сорок втором был жив и воевал где-то на юге, и Ковалёв знал, что он вернётся в сорок пятом без двух пальцев на левой руке.

Он этого не сделал.

Он не смог бы объяснить почему — но подошёл к этому решению тем же способом, каким подходил ко всем остальным: посчитал. Найти деда значило бы вмешаться в единственную линию, которая приводит к нему самому. Он и так вмешался во всё, во что мог, — в позиции, в уставы, в чужие смерти. Эту одну линию он трогать не стал.

В батарею он вернулся двадцать шестого января, ночью, в метель.

Тюрин доложил: за неделю потерь нет, орудий три, боеприпасы получены, батарея стоит на прежнем рубеже, немец активности не проявляет.

— Как Москва, товарищ старший лейтенант? — спросил он.

— Стоит, — сказал Ковалёв.

— А правда, что вас там… — Тюрин замялся. — Мужики говорят, вас в тыл забирали. Насовсем.

Батарея сидела вокруг и слушала, не подавая виду.

— Предлагали, — сказал Ковалёв.

— А вы?

— А я попросился обратно.

Сычёв, чинивший у печки упряжь, ничего не сказал, но Ковалёв заметил, как он на секунду перестал шить.

Ночью, лёжа на нарах в землянке, он достал тетрадь.

Он записал всё, что услышал на сборе полезного: про подкалиберные снаряды, которые уже испытывают и обещают к весне; про то, что в производство идёт новая дивизионная пушка, которую он знал под именем ЗиС-3 и о которой на сборе говорили осторожно, как о будущем; про немецкие танки с усиленной лобовой бронёй, замеченные на юге.

Записал адрес отдела боевой подготовки, куда обещал писать раз в месяц.

А потом подвёл итог — коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Попросился обратно.

В феврале сорок второго фронт под Гжатском встал, и то, что происходило дальше, войной называть было трудно, а как называть иначе — Ковалёв не знал.

Каждое утро стрелковые полки поднимались и шли на одни и те же деревни. Каждый вечер они возвращались на исходные, потеряв за день от сорока до двухсот человек. Ночью приходило пополнение — маршевые роты, по сто пятьдесят человек, из которых до половины видели винтовку третью неделю. Утром всё повторялось.

Немцы сидели в деревнях на возвышенностях, в срубах с земляной засыпкой между венцами, с пулемётами в подполах и с пристрелянными подходами, и держали фронт втрое меньшими силами, чем те, что на них ходили.

Батарея Ковалёва обеспечивала эти атаки прямой наводкой, и за три недели он расстрелял по избам больше снарядов, чем за всю оборону сорок первого года.

Снабжение шло по одной дороге, и дорога эта не справлялась.

Хлеб привозили через день. Снаряды — по норме, которая называлась «тридцать процентов боекомплекта» и означала, что если завтра пойдут танки, то батарея отработает семь минут и кончится. Курева не было вовсе; курили сушёный лист, мох и что придётся, и Сычёв, обычно способный достать из-под земли что угодно, тут развёл руками впервые за всю войну.

В такие недели люди начинают говорить о еде.

Разговоры эти шли в землянке каждый вечер, и Ковалёв, слушая, поначалу хотел их пресечь — а потом понял, что не надо: это была не тоска, а что-то вроде богослужения.

— У нас, — говорил Хамидуллин, помешивая в котле пустой суп, — мать беляши делала. Тесто вот такое, тонкое. И баранина рубленая, не молотая, а рубленая ножом, понимаешь? С луком. И жарить надо, чтобы жир кипел.

— Жир, — мечтательно повторял кто-то из темноты.

— А у нас грибы солили в бочке, — говорил боец из-под Костромы. — Груздь белый. Груздь надо вымочить трое суток, воду менять, а потом слоями и укропом. И картошки с постным маслом.

— Икру заморскую, баклажанную, — сказал Тюрин, и все засмеялись, потому что это было из кино.

Лапин обычно молчал и слушал. Он вырос в городе, в общежитии при ремесленном училище, и