Команданте - Виктор Коллингвуд

— Федя кормит дом, — торжественно сказала Моана.

Прозвучало неожиданно приятно.

В прежней жизни кормить приходилось многих: работников, партнёров, ментов, чиновников, охрану и отдельных граждан, которые обещали меня не убивать. Но никто из них не смотрел с такой искренней гордостью.

Сел за стол. Моана положила мне кусок, себе — немного больше. Всё правильно. Уважение уважением, а семейный бюджет должен оставаться под надёжным контролем.

Наутро над коптильней висел густой дым, от трёх оленей уже почти ничего не осталось: часть съели, часть коптилась, немного отложили в холод. Праздник вышел короткий. Зато после него у нас появились коптильня, охотничья команда и ледник — пока, увы, совершенно пустой.

Через три дня вернулись Тыгак и Мезенцев — мокрые, небритые и пахнущие так, будто всё это время обнимались с дохлым сивучем. Зашли ко мне, наскоро соорудили на столе нечто похожее на карту. Камни стали островами, мох — лесом, а ложка почему-то Ново-Архангельском. Тыгак двигал щепки между камнями, тыкал пальцем в воображаемые устья и бросал короткие слова:

— Ловушка. Бата. Воины.

Мезенцев переводил.

— Здесь ходят с материка. Тут женщины и ребятишки. На дальний остров приходит одна большая бата. Человек десять, может, двенадцать. Все с оружием.

— Часто?

Фрол спросил у Тыгака. Тот показал на воду за окном, затем дважды загнул пальцы.

— Через два отлива, — решил Мезенцев. — Послезавтра опять будут.

Нужная ловушка стояла в узкой бухточке на небольшом острове. С одной стороны — каменный склон, с другой — густой ельник. Высаживались тлинкиты всегда в одном месте. Бату вытаскивали носом на гальку, двое оставались рядом, остальные шли к загородке.

— Берём эту, — решил я.

Кусков, до того молча наблюдавший за нашей географией из мусора, тяжело вздохнул.

— Александр Андреевич вам нападать разрешил?

— Разведывать разрешил.

— Двадцать ружей — странный инструмент для разведки.

— Зато дальновидный.

— Фёдор Иванович…

— Отвечать буду сам.

— В случае чего отвечать, может статься, будет уже некому.

— Тогда вопрос закроется естественным образом.

Кусков посмотрел на меня с выражением человека, который заранее готовил для Баранова объяснение, почему снова доверился полоумному графу. Однако спорить перестал.

Тлинкиты вбили колья поперёк воды и объявили своей не только рыбу, но и весь берег. Алеуты это проглотили, русские же пока делали вид, что не замечают. Пришло время напомнить о своем положении.

На байдарках я отказался идти сразу. Для охоты они годились прекрасно, для боя — примерно, как табурет для кавалерийской атаки. Кусков выделил две большие компанейские байдары. Просторные, устойчивые, по десятку людей в каждую.

— Вот уже ближе к делу, — сказал я, забираясь внутрь.

Здесь можно было держать запасные ружья, порох, верёвки и пленных. Гребцы не мешали стрелкам, а на носу оставалось место под небольшой фальконет. Последняя мысль понравилась особенно.

— Иван Александрович, найдите плотника. Пусть снимет размеры.

— С байдары?

— С неё. А лучше потом с тлинкитской баты.

— Вы её уже захватили?

— Я люблю заранее распоряжаться прибылью.

После нашей успешной охоты к моему отряду присоединилось еще с полдюжины охотников. Сам факт меня порадовал, а вот осмотр их оружия испортил настроение: ружья у людей были всех возможных калибров и степеней умирания.

— Это кто вам дал? — спросил я владельца.

— Компанейское.

Всё ясно. Казённое имущество переживёт владельца хотя бы потому, что убьёт его первым.

Негодные ружья отложили, остальные пристреляли. Для каждого промерили ствол, подобрали пулю, нормальную навеску и пыж. Выяснилось, что многие промахивались не от кривых рук, а потому что стреляли пулей на полкалибра меньше нужного. Она болталась в стволе, как пьяный подрядчик на стройке, и летела куда считала нужным. После подгонки все стало заметно лучше.

На пятьдесят шагов большинство хотя бы попадало в человеческую фигуру. Для цивилизованной войны мало, но для засады — вполне достаточно.

Часть гладкостволов зарядили картечью. Их отдали людям, которым предстояло отрезать тлинкитов от лодки.

Со штуцерами дело обстояло хуже. Мой бил точно и далеко, но заряжался так, будто каждый выстрел требовал отдельного разрешения Сената. Пришлось идти не к Горнеру, а к его станку.

Сам швейцарец благополучно уплыл на «Надежде», оставив мне железную машину, купленную когда-то за череп аборигена. Каждый получил то, что считал более полезным.

Возле станка уже крутились Архипыч и Ефимка. Старик вытирал промасленной тряпкой направляющие, а матрос с любопытством вертел рукоять.

— Не балуй, — осадил я его. — Эта штука дороже тебя.

Ефимка немедленно отпустил рукоять.

— А ежели вместе с сапогами считать?

— Тогда разница не столь велика.

Архипыч осуждающе поджал губы.

— Опять, государь мой, железо мучить изволите? Швейцарец-то уехал. Некому теперь после вас чинить.

— Значит, сразу сделаем хорошо.

Старик перекрестился. Такой ответ он уже слышал и знал, чем обычно кончается моё «сразу хорошо».

Выбрал из отложенных ружей толстостенный, ровный ствол. Полноценный штуцер из него делать не собирался. Глубокие нарезы требовали точного инструмента, времени и человека, который действительно понимал ремесло. Ни одного из трёх у меня не было.

Зато имелась наглость.

— Нужно провести внутри несколько мелких винтовых борозд, — объяснил я. — Не глубоких. С волос толщиной.

Ефимка заглянул в дуло.

— А как же там внутри по кругу царапать?

Хороший вопрос. Примерно на нём в прошлой жизни обычно выяснялось, что красивый проект нарисовал менеджер, а строить его предстоит живым людям.

— Сделаем длинную оправку. На конце — маленький резец. А поворачивать её будем по винтовому шаблону.

Архипыч посмотрел на станок, потом на меня.

— Вы это умеете?

— Теоретически.

— То есть не умеете.

— Теория — это когда всё понятно, но ничего не работает. Практика — когда работает, но никто не понимает почему. Сейчас совместим.

Компанейский кузнец выковал тонкий резец и длинный железный прут. Ефимка выстрогал деревянную направляющую с пологой винтовой канавкой. Вышло криво, но достаточно ровно, чтобы прут при движении через ствол медленно проворачивался.

Первый проход едва поцарапал металл. Второй оставил четыре тонкие спиральные линии. На пятом резец закусило.

— Всё, — мрачно объявил Архипыч. — Сломали.

— Пока только застряло.

— Это оно из вежливости.

Провозились до вечера. Вытаскивали оправку, поправляли резец, снова смазывали канал. Ефимка крутил рукоять, Архипыч подавал масло и ворчал, что порядочные графы в ружейные стволы железные прутья не суют.

Наконец внутри